Отец Хёрли навсегда запомнил это письмо от сестры, оно так и стояло у него перед глазами — маленький листок желтоватой бумаги, покрытый буквально набегающими друг на друга словами. Он помнил, как глаза его увлажнились слезами радости при мысли о том, что есть все-таки справедливость на свете, раз такая добрая женщина нашла себе великодушного, хорошего человека. Алана Блэка он не помнил — помнил только, что тот был очень хорош собой и одевался с иголочки.

В двадцать девять лет отец Джеймс Хёрли уже ощущал себя человеком, умудренным жизнью, и — странное дело — соединяя руки Лоры и Алана Блэка на церемонии бракосочетания, он глядел на старшую сестру с бережно-покровительственным, каким-то отцовским чувством. Он надеялся, что этот темноглазый, темноволосый человек с едва начавшими седеть висками будет добр к Лоре, оценит щедрость ее души и бескорыстие.

Не раз он ловил себя на том, что смотрит на них с надеждой, которая была чем-то большим, нежели простое желание, немой молитвой о том, чтобы между сестрой и этим высоким красавцем всегда царил мир. Лицо у Лоры было открытое, честное, но даже в этот день, день ее свадьбы, никто бы не назвал ее красивой. Волосы у нее были гладко зачесаны назад и стянуты широкой кремовой лентой под цвет костюма, такой широкой, что могла сойти за шляпку или головной платочек для церкви. Лора припудрила лицо, и светившаяся на нем улыбка согревала сердца немногочисленных присутствующих. Отец Хёрли молил Бога, чтобы внимание красавца адвоката когда-нибудь не обратилось на других женщин.

Годы спустя он изумлялся своей тогдашней наивности — как он вообще мог считать себя способным давать советы мужчинам и женщинам на их земном пути? В этом изменчивом мире не было и никогда раньше не бывало чувства более сильного и постоянного, чем любовь Алана Блэка к жене. С того дня, как они наведались к нему, загоревшие и веселые, после своего возвращения из Испании, где провели медовый месяц, ему ничего не оставалось, как признать: его собственные суждения, основанные на внешнем впечатлении, были поверхностными. Да и почему бы Алану Блэку, человеку умному, интеллигентному, не увидеть высокие достоинства Лоры Хёрли, ее доброту и любящее сердце? В конце-то концов, сам Джеймс Хёрли всегда видел в ней это, так почему же он думает, что адвокат мистер Блэк его глупее?

Он часто приезжал к ним погостить. Они отремонтировали домик привратника и пристроили к нему несколько комнат. На одной стороне дома появился кабинет, от пола до потолка заставленный книгами; по вечерам они затапливали там камин и частенько читали втроем, сидя в больших креслах. Нигде до того он не знал такого мира и счастья.

Иногда Лора, свернувшаяся калачиком в кресле, поднимала глаза и улыбалась ему. «Разве это не жизнь, Джимбо?» — говорила она. Она любила прогуляться с ним по полям, среди когда-то принадлежавших им пастбищ, изгородей и рвов. «Разве мы думали, что все так хорошо обернется, а, Джимбо?» — часто повторяла она и ерошила младшему брату волосы. Для нее он никогда не станет почтенным отцом Хёрли.

А потом Лора и Алан сообщили, что сооружают на другой стороне дома новую, длинную и низкую, комнату — это будет детская. Правда, детской они ее называть не будут — малышовое словечко. Комнату станут называть по имени ребенка: комната его или ее — смотря кто это будет. Ребенка назвали Грегори, во время крещения отец Хёрли держал младенца на руках. Это был красивый малыш с длинными и темными, как у отца, ресницами. Грегори Блэк.

Больше детей у них не было; по словам Лоры, они хотели бы подарить ребенку братика или сестренку, но — увы. Однако они позаботились о том, чтобы мальчику было с кем играть, чтобы его окружали другие дети.