— О, нет, нет! Только не так! Это позор… позор!..

— В таком случае разрешите мне найти средство отыскать ее… Ведь Петербург не лесная чаща и если перебрать несколько общин, то, пожалуй, сестрицу Вербину не трудно найти в одной из них…

— Нет! Нет! — замахала руками на племянника генеральша. — Упаси Боже!.. Полиция!.. Обыски!.. Скандалы!.. Ни за что!..

— Ну, в таком случае, ma tante, я придумаю другой способ найти и водворить снова в наш дом беглянку… Parole d’honneur!.. Клянусь…

Коко задумался на минуту, наморщил лоб и придал выражение сосредоточенности своему достаточно глупому лицу.

— Sappristi, нашел! Все это очень сложно, но я все уже нашел способ вернуть Annette. Придумал! — вскричал он, звонко шлепнув себя ладонью по лбу.

— Что же вы придумали, cher monsieur Коко! — обратились в одно и то же время к юноше графння Трюмина и баронесса Бронд.

— Oh, mesdames!Je vouse demande pardon, mesdames!(О, милостивые государыни, я прошу прощения!) До поры до времени это моя маленькая тайна… — изгибаясь всем телом, как вертящаяся кукла на пружинке, и поминутно щелкая шпорами, говорил с таинственным видом Коко.

— Коко! Коко! Идите к нам! У нас превесело! — окликнул молодого человека звонкий голосок Женни.

Последняя сидела за небольшим столиком в японской гостиной.

Эта японская гостиная была своего рода музеем в доме генеральши. Здесь находились и ширмы, по черному атласу расписанные золотыми лотосами и аистами, привезенные из Йокогамы, и прелестная миниатюрная мебель, низкая, маленькая, всего на четверть аршина от пола, подушки-пуфы и диваны, выписанные из фабричного центра «страны восходящего солнца». Бесконечные веера украшали стены. Фарфоровые японские вазы, столики и мелкие игрушечные столы наполняли комнату, всю утопавшую в коврах и циновках.

Женни сидела теперь в этой гостиной среди молодежи, разливая чай в крошечные чашечки японского же сервиза, расставленные перед ней на серебряном подносе. Она была похожа на жрицу древнего буддийского храма со своей прической в китайском вкусе, в платье из легкого восточного фуляра, выписанного из Эддо вместе с сервизом и другими вещами, и как бы представляла собой добавление к этой нарядной и оригинальной гостиной.

Вокруг нее сидели ее подруги; такие же светские барышни, как она, молодежь, офицеры, лицеисты, пажи и элегантные, молодые штатские, выделявшиеся черными пятнами сюртуков и смокингов, среди блестящих форменных мундиров. Болтали по-французски или, вернее, на том русско-французском диалекте, который всегда преобладал в гостиной генеральши Махрушиной.

Женни рассказывала что-то. Гости с веселым вниманием слушали ее.

— Она всегда была какая-то неземная, не от мира сего… Figurez — vous (Представьте себе), расспрашивала всяких нищих на улице, останавливала разных попрошаек. Разумеется, это очень мило благодетельствовать… La philanthropie, c’ets tres chic, ca(Благотворительность — это очень изящно). Но к чему же входить в разговоры с первой встречной попрошайкой? Ну, дай ей несколько копеек, ну, вели накормить прислуге. Но при чем тут разговоры? Это непозволительно!

— Конечно! Конечно! — соглашались гости.

— И потом убежать из дому, тихонько.

И Женни пожимала плечиками и морщила свой вздернутый носик.

— Бедная tante чуть не заболела с горя… И вдруг… сестра милосердия!.. Ах, эта Нюта, — точно какая-нибудь горничная или мещанка!

— Это вы о Нюте? — вмешался подошедший Коко.