— Джиованни, милый, молчи! Я дам тебе апельсин, если ты замолчишь, голубчик Джиованни.

Ого! Это здоровый аргумент.

Джиованни после sorella Нюты, sorella madré, старого паппо Антипа и других сестер, больше всего любит апельсины.

Катя Розанова пресерьезно уверяет всех, что это «патриотическая» любовь. Джиованни апельсины напоминают его цветущую южную родину, где прямо в саду, на ярком солнце, зреют и наливаются эти роскошные плоды.

Впрочем, сам Джиованни гораздо лучше знает, почему он любит их так.

— Лови, на!

Оранжево-красный плод летит в мальчика. Он его ловко подхватывает налету, сует в карман и посылает Кате свое «grazzia», т. е. благодарность, вместе с воздушным поцелуем. Потом — лукаво-задорная улыбка. Смуглая ручонка хватает ручку шарманки и снова дребезжащие растерзанные звуки Santa Lucia наполняют сад.

— Ах, ты так-то, надувать меня! Постой же, я доберусь до тебя!

Катя вскакивает со скамьи с такой стремительностью, что скамья-качалка поддает вовсю, и толстая Коновова, не рассчитавшая этого движения, летит на дорожку, к общему смеху сестер.

— Вот я тебя, постой!

Джиованни мгновенно обрывает «Люччию» и бросается в бегство.

Катя, как на крыльях, летит за ним.

— Вот я тебя, постой ты у меня, постой, постреленок! — запыхавшись выкрикивает она.

Но Джиованни ловок и проворен, как маленькая обезьянка.

Они обегают чуть ли не в десятый раз садовую площадку, прыгают через скамьи и кусты.

— По траве нельзя! Тебе, говорят, нельзя! — кричит в увлечении неистовой гонкой Розочка и простирает вперед руки, чтобы схватить Джиованни.

— Наконец-то, попался! Ну. и будет же тебе, — восторженно выкрикивает она охватывая, как ей кажется, плечи ребенка…

И, о ужас!

Веселый взрыв хохота оглушает Розочку.

— Боже мой! Это не Джиованни. О, какой скандал! Это доктор Аврельский.

Катя, не подозревая ошибки, обняла его за ноги и держит не выпуская.

Аврельский тщетно старался освободиться.

— Да пустите вы меня, наконец, сестрица, что я— горячечный, что ли, что вы оцепили меня? Меня держать не надо! Иду с самыми мирными намерениями, а вы меня цап-царап, и готово!

— Простите, ради Бога, простите, Александр Александрович!

— То-то, простите! Чуть ног не сломала, а теперь простите. Уморила бы хирурга, кто бы спасибо сказал?

Аврельский говорит сердито, желчно, своим резким отрывистым тоном, но глаза его, скрытые за стеклами очков, чуть улыбаются Кате, смущенное лицо которой опущено с виноватой миной.

— Ну, ладно, Господь с вами! Давайте мириться, так и быть, — ворчит Аврельский. — А я к вам с новостью, сестры, — обводя глазами поверх очков столпившихся вокруг него сестер, прибавляет доктор. — Нежданно-негаданно к нам гостья едет. Едет прямо из Азии незваная и пренеприятная гостья. Вот нынче пакет получил, предписание строжайшее от начальства, очистить помещение для гостьи этой и назначить для встречи ее достойнейших из вас. Н-да! Неприятная гостья! Но что делать…

— Что такое, Александр Александровичъ? Что такое?

Аврельского окружили плотнее. Вокруг него замелькали встревоженные лица, глаза с выражением пытливого вопроса устремились в лицо врача.

— Какая такая гостья? Кто?

Старый доктор обвел глазами молодые, разрумяненные нетерпением лица и, подняв над головою пакет с казенною печатью, проговорил своим резким голосом, отрывисто, по обыкновению, роняя фразы— Азиатская холера изволит шествовать к нам… Вот какую гостью предстоит нам встретить, милейшие коллеги…

ГЛАВА XXIII

Как-то странно было видеть жизнерадостный праздничный расцвет природы и рядом тут же участвовать в приготовлении к встрече ужаснейшей и страшнейшей из заразных болезней.