С большими предосторожностями колона продолжила свой путь, пустив вперед бронетранспортер, однако больше взрывов не последовало.

Когда подкрепление прибыло к базе, она уже пылала со всех сторон. Полностью израсходовав боекомплект мин, отряд разведчиков отступил, сделав максимум, что он мог сделать в подобной ситуации.

Цистерны с топливом взрывались уже от воздействия мощного пламени, которое распространялось медленно, но неотвратимо и остановить его было невозможно. В страхе перед грядущим наказание комендант базы застрелился, но это не спасло его семью от наказания. Все его близкие были арестованы гестапо, и после недолгого разбирательства были отправлены в концлагерь Равенсбрюк и Заксенхаузен.

Сами разведчики при нападении на базу потерь не понесли, чего нельзя было сказать о партизанах из отряда Сапрыкина. Примерно треть отряда была любо убита, либо получила ранения, прикрывая действия «Бороды».

Кроме Ножина и Сапрыкина, в эту ночь в бой с врагом вступили ещё один партизанский отряд специального назначения. Малая его часть, используя идею Селиванова, обстреляла из 82мм миномета один из аэродромов противника.

Имея в своем распоряжении всего семь мин, нападавшие отказались от первоначального плана попытаться уничтожить склад авиабомб, сосредоточив огонь по стоявшим на поле самолетам.

Благополучно выпустив все свои мины и уничтожив два самолета противника, и ещё два повредив, партизаны отошли, бросив превратившийся в обузу миномет.

Однако главной целью их отряда был лечебный пансионат, куда после праведных трудов, летчики отправлялись подлечить расшатанные войной нервы. Офицеры не могли жить в одних условиях с техниками и оружейниками и для них, по приказу Рихтгофена был переоборудован один из опустевших советских санаторных пансионатов.

Находясь в тихом месте, он пользовался славой не только у офицеров Люфтваффе, но и у местного руководства, в лице штурмбанфюрера Занделя. В ночь нападения он находился в пансионате, где и принял смерть от партизанской пули, вместе с тридцатью семью летчиками.

Налет на пансионат давно готовился партизанами, но майор Зинькович никак не давал «добро» на проведения этой операции, умело собирая в один узелок все разрозненные концы. Удар по VIII корпусу был нанесен так мастерски и умело, что на несколько дней, если не парализовал работу вражеской авиации, то серьезно её затруднил. Хоть на немного, но Севастополь получил долгожданную передышку в борьбе с превосходящим его врагом.

Глава XII. 22 июня

Ещё до того момента как толкнуть дверь и переступить порог кабинета, адмирал Октябрьский, что называется «верхним чутьем» почувствовал степень опасности затаившейся за ней. Неосязаемую для обычных органов чувств, комфлота стал хорошо её распознавать на ментальном уровне.

Месяц общения адмирала с генералом Малининым и комиссаром Мехлисом, стал самым черным периодом его флотской службы. Сколько крови, нервов и прочих жизненных соков попила из него эта парочка, не снилось ни одной ночной нечисти.

Не имея ничего общего, один был прагматиком, другой ярым идеологом, но они очень удачно дополняли друг друга. Перефразируя легендарное американское изречение, генерал Малинин лишь придерживал Октябрьского, а секироносный Мехлис безжалостно проводил вивисекцию нечастного адмирала, во славу народа, Отечества и его светлого будущего.

Конечно подобная роль, не очень радовала генерала Малинина. Не все, что делал заместитель наркома обороны, было ему по душе, но он прекрасно понимал, что заставить делать то, что ему было нужно такую махину как флот, можно было только при помощи и поддержке Льва Захаровича Мехлиса. Его генеральских полномочий было недостаточно.

В том, что срочный вызов в Керчь не сулит ему ничего хорошего, Филипп Сергеевич нисколько не сомневался, но едва переступив порог кабинета и взглянув в глаза своим мучителям, комфлота понял, что настал самый горестный момент его жизни.