– Тебя не спрашиваю, Милана. Иди в хату! И вы тоже! – грозно повел он очами на женщин, которые стали выглядывать из-за дверей, намереваясь вмешаться в разговор. – Да поживей! Займитесь своим делом!

Женщины испуганно попрятались за двери, а старейшина, помолчав, снова спросил старшего:

– Так что же все-таки стряслось, Стемид? – Говорю же вам, отец, Младан затеял драку, поднял руку на старшего брата.

– Из-за чего?

– Не понравилось, вишь, что его «княгиню» принуждают дело делать!

– Ты лучше скажи, какое дело, – не утерпел Младан. – Они все здесь насели на Милану, житья не дают!

Старейшина стоял молча, видимо, раздумывал, что делать, какое принять решение. Потом укоризненно взглянул на сыновей и промолвил, указывая на Младана:

– Развяжите его.

– Как? – удивился Стемид. – Он поднял руку на старшего брата, и вы прощаете его?

Доброгост неприязненно посмотрел на старшего сына.

– Тебе, Стемид, пора бы уж знать, когда и как чинят суд. Допрежь всего надо в спокойствии хорошенько обдумать то, что сделалось, а потом судить виновных.

Несколько дней в семье Доброгоста царило озлобленное молчание. Женщины боялись высказать вслух свое недовольство. Мужчины не хотели разговаривать с братом, который осмелился нарушить обычай предков. Молчал и Доброгост, пока не возвратились из леса соседи – старейшины Власт и Семиус. Тогда собрал он весь свой род под домашним кровом, усадил около себя соседей, сыновьям и невесткам повелел сесть на скамьях под стенами и, выждав, пока наступит тишина, сказал:

– Почтенные соседи, Власт и Семиус. В семье моей, а тем самым и в роду нашем, случилось негожее: сыновья мои, Стемид и Младан, нарушили мир и согласие под прадедовской кровлей. Вы, люди сторонние, будьте свидетелями, а заодно и советчиками на родовом суде.

Соседи медленно и согласно наклонили седые головы. Доброгост, помолчав, продолжал:

– Сын мой, Младан, ты первым нарушил обычай рода, подняв руку на старшего брата. Отвечай, почему ты это сделал? Какие злые духи толкнули тебя на тяжкую провинность?

Младан поднялся со скамьи, вышел на середину хаты.

– Простите меня, батько, и вы, соседи, старейшины всеми уважаемых родов. Негоже поступил я, но если правду говорить, то здесь и Стемид повинен.

– Говори о себе, – напомнил ему старейшина.

– В тот день, – продолжал Младан, – вернулись мы из леса довольно рано. Вижу, все невестки гуляют, а Миланы нет. «Где моя жена?» – спрашиваю у Мирославы, жены Стемида. А она отвечает: «На Десне, полотна белит». – «Сама?» – спрашиваю. «Да, сама», – ответила Мирослава. Не по сердцу пришлись мне ее речи. Однако я смолчал, не мешкая отправился к реке, чтобы помочь Милане. Не прошел и половины пути, вижу, сидит моя Милана на тропинке и плачет. Кинулся к ней, спрашиваю, что стряслось. А Милана еще пуще расплакалась, за слезами и слова не скажет. Глянул на ношу, чего там только нет: и полотна, и сорочки невесток и детей ихних. Из дому сухим могла она забрать все это, а потом, когда оно намокло, не только что нести, поднять не в силах Милана такую ношу. Несправедливо сделали невестки. Принес я домой полотна и белье, накинулся в сердцах на Мирославу и стал попрекать ее. Как старшей, ей так не должно поступать. Милана не раба им, чтоб помыкать ею где надо, где не надо. А Мирослава не из тех, чтобы смолчать, стала обзывать меня недостойными словами. Рассердился я и сказал, что пусть Мирослава как хочет, а Миланины руки больше не будут стирать ее белье.

– Ты говори так, как мне сказывал, – не утерпела Мирослава.