Я почувствовал себя ужасно неловко, словно меня застукали в момент совращения малолетней, и заявил грубовато:

— Перестаньте! Вы же прекрасно понимаете, что я пришел сюда не Библию читать! — и осекся. Она не улыбнулась и не вымолвила ни слова. Ее глаза смотрели на меня с неумолимой враждебностью. Я поспешно добавил: — Ну ладно, ладно, не кипятитесь! Библию так Библию...

Нэнси еще не была до конца уверена, что я не отколю какую-нибудь грубость, и я заметил, как разгладилось ее лицо, когда я отвернулся. Я подошел к креслу и, развернув его к столу, сел спиной к ней. Через какое-то время я услышал, как она выдохнула и издала своего рода извиняющийся смешок, точно ничего страшного и не произошло, раз я решил вести себя как паинька. Нэнси закопошилась у комода, раздалось бульканье, потом она подошла с двумя наполненными стаканами и передала мне один.

— Вот ваш виски, мистер Хелм.

— Благодарю! Она взяла мой коричневый конверт.

— Это ваши бумаги? Не возражаете, если я взгляну?

— Сделайте одолжение.

Она отправилась к большому креслу в углу, села и поставила свой стакан на край стола. Я заметил — ибо у вас вырабатывается привычка при определенных обстоятельствах замечать такие мелочи, — что к виски она не притронулась. Я взял свой стакан, краешком глаза наблюдая за ней. Она в этот момент зажигала торшер и, казалось, не замечала меня. Потом раскрыла конверт, не выказывая ни малейшего интереса к тому, отпил я из стакана или же умирал от жажды.

Разумеется, спиртное не обязательно должно было быть отравлено — на этот раз. Возможно, ей хотелось познакомиться со мной поближе, чтобы завоевать мое доверие — это сближение могло произойти, скажем, на ближайшей кровати, — прежде чем захлопнуть мышеловку. Но даже если в виски был подсыпан наркотик, мне ничего другого не оставалось, как только послушно выпить его залпом, в надежде, что я проснусь в нужном месте — желательно в Шотландии, — и что между мной и девушкой, которой я должен был ассистировать, и человеком, которого нам обоим вменялось ликвидировать, было бы как можно меньше заборов, решеток и запертых дверей.

Я решил про себя: хватит тянуть время, — но отвратительное ощущение неопределенности продолжало меня мучить против моей воли. Так всегда бывает перед тем, как собираешься необратимо ввергнуть себя в пучину рискованных действий. Всегда свербит вопрос: “А верно ли я оценил ситуацию”? Я все думал о том, что Бьюкенен, как и другие до него, считавшие себя — справедливо или нет, это другой вопрос — не менее хитроумными, чем я, оценили ситуацию неверно. Иначе и быть не могло. Ведь они мертвы. Я попытался ободрить себя мыслью, что каждый из них после поимки прожил еще достаточное время, чтобы успеть подхватить суперзаразную болезнь, но почему-то от этой мысли мое будущее не представилось мне более радужным.

Я нянчил стакан в ладонях, грел его, точно в нем было налито редкое бренди длительной выдержки, и притворялся, будто разглядываю бумаги на столе. Потом я поднес стакан к губам. Девушка была поглощена чтением какой-то фотокопии. Я приготовился отпить виски. Меня спасло отсутствие льда и то, что я слишком долго тянул время. Как только жидкость коснулась моих губ, я почувствовал неуловимый запах, струящийся с поверхности нагретого алкоголя.

Если бы содержимое стакана оставалось холодным, я бы не учуял этот цветочный аромат, который никогда не исходил от хорошего шотландского виски, как, впрочем, и от дрянного.

Неуместный в этом стакане аромат отдавал фиалками. И тут я понял, с чем имею дело. Мы впервые обнаружили это зелье пару лет назад в вещах задержанного нами агента с той стороны: нечто очень замысловатое, изготовленное их смышлеными химиками — бесцветная, безвкусная жидкость без запаха, полностью растворяющаяся в воде или в алкоголе. Вещество было достаточно летучим, так что если бы медицинские эксперты, задействованные в том деле, не соблюли необходимые предосторожности и не работали с похвальной поспешностью, они бы ничего не обнаружили ни в остатках жидкости на дне стакана, ни в организме бедняги, выпившего эту жидкость.