Глава 7

Россия, Ежовск, городская тюрьма, 1889 год.

Веревий решил, что на это утро был назначено две казни. Малохольного арестанта, которому достались его сапоги, увели во двор вешать первым. После того, как с ним будет покончено, настанет черед Веревия. Мысли о небольшой отсрочке вовсе не обрадовала его, скорее напротив. Веревий уже устал бояться и мечтал лишь об одном, чтобы все наконец-то закончилось и чем скорее, тем лучше.

Сердце его болело от нескончаемой бешеной скачки, которому оно подвергалось последние несколько дней. Руки и ноги Веревия были ледяными, такими словно он уже пересек границу, отделяющую живых от мертвых и бесповоротно присоединился к последним. Огромный купчина фигурой своей и статью, походивший в лучшие свои дни на медведя, теперь трясся как овечий хвост. Его ручищи, которыми он на спор по пьяному делу разорвал пополам не одну колоду игральных карт, теперь беспомощно дрожали, словно у парализованного немощного старика. С ладоней его тоненькими ручейками стекали струйки ледяного пота.

Когда, по-прошествии часа, в комнату морга внесли на носилках бездыханное тело повешенного, накрытого истрепанным арестантским одеялом, Веревия скрутило в бараний рог и вырвало.

— Экий ты братец, оказывается слабенький! — удивился рыжеусый тюремщик. — А по тебе и не подумаешь.

— Чем больше дерево, тем легче оно валится! — презрительно изрек, вошедший следом за ним пожилой надзиратель. — Не желаешь полюбопытствовать, что тебя ждет?

С этими словами тюремщик откинул верх одеяла в сторону, и брезгливо двумя пальцами сорвал с головы покойного мешок. Глазам Веревия предстало жуткое зрелище. Между посиневших губ покойника торчал, вывалившийся наружу черный язык, прокушенный до крови. Выпученные, закатившиеся белые глаза, казалось вот-вот вывалятся из орбит и покатятся как фарфоровые шарики. Шея повешенного была неестественно вывернута, и на ней четко выделялся багровый след от веревки.

— Маленько не повезло ему, — констатировал рыжеусый, осторожно трогая разбитый Веревием нос. — Шея у него крепкая оказалась, да и вес маленький. Долго ему пришлось в петле мучиться, пока воздух в легких не закончился и он совсем не задохся.

— Ну да, а тут как на грех шея возьми да сломайся! — доброжелательно рассмеялся пожилой тюремщик. — Но ты купец не грусти, мужчина ты грузный, упитанный, твоя шея такой туши точно не выдержит. Только из-под тебя половицы выскочат, как она враз сломается. Хрусть и все твои мучения закончились!

— А может только начнутся, мучения-то. Я слыхал в аду таких душегубов, как ты горячий прием ожидает! — хохотнул рыжеусый. — Там, небось, уже и дров под кастрюли и сковородки подкинули тебя ожидаючи!

Услыхав такое, Веревий почувствовал, что у него самого не хуже чем лежащего перед ним повешенного, начинают закатываться глаза. После этого пол неожиданно ушел у него из-под ног, и он бухнулся в обморок.

Пришел он в себя от того, что в лицо ему брызгали ледяной водой. Со стоном разлепив глаза, он вновь обнаружил себя в обществе своих мучителей, рыжего и пожилого надзирателей.

— Ну, слава тебе господи, кажись, очнулся! — радостно воскликнул усатый. — С прибытием! А то, я уж думал, не свидимся более!

— Сплюнь, балда! — в сердцах выбранил его второй. — Еще не хватало нам, чтобы он раньше времени перекинулся! Было сказано, этого ирода, попугать, так чтобы ему белый свет с овчинку показался, а не угробить до смерти!

— Да что с ним сделается, с этаким кабаном? Вон лежит и хрюкает в свое удовольствие!

— Слышь купец! Водки выпьешь, чисто для храбрости? — перебил младшего товарища пожилой, склоняясь над Веревием.