Елизавета торжествовала. Наконец она нашла обоснованный предлог погубить обеих своих соперниц.

– Вот, пожалуй, скоро некому будет сомневаться в том, что я самая красивая женщина России, – сказала она Лестоку, – я позабочусь, чтобы в будущем больше не восхищались физиономией этой Лапухиной, а смотрели на нее с содроганием и гадливостью. Месть – такое же сладострастие, и любовное наслаждение не может идти ни в какое сравнение с тем чувством, когда ты видишь своего врага целиком и полностью зависящим от твоей воли.

Она как раз подписывала указ о создании следственной комиссии по делу о так называемом боттанском заговоре, членами которой назначались генерал Ушаков, Лесток и Трубецкой, вновь сплотившиеся в общей ненависти к Бестужевым, и статский советник Демидов, когда в кабинет вошел Алексей Разумовский. Елизавета несколько смутилась при его появлении, потому что опять взялась действовать, не испросив прежде, как она обещала, его мнения. Желая опередить его упреки, она как о чем-то само собой разумеющемся начала рассказывать супругу о раскрытом заговоре и о принятых ею в связи с этим мерах. Разумовский выслушал ее, и ни один мускул не дрогнул у него на лице.

– Я боюсь только, – сказал он затем, – что вы опять слишком поторопились с практическими выводами, ваше величество. Весь этот комплот, как мне представляется, существует только в голове тайного советника Лестока, который, как мы все знаем, является злейшим врагом Бестужевых.

– Как ты их другом, Разумовский, – бросила царица. – А я хочу остаться вне партийных страстей и не хочу никому из вас верить на слово, я желаю расследовать дело и затем поступить строго по справедливости.

– Дай бог, чтобы так, – ответил Разумовский, – однако я знаю, что в этом вопросе вы не можете сохранить беспристрастность и справедливость, ваше величество, я знаю, что на этот раз справедливость, видимо, уступит мести свой карающий меч, и с прискорбием предвижу, как в результате этого процесса ваше величество будет опять скомпрометировано в глазах народа.

– Так чего ж вы хотите? – сказал Лесток. – У каждого есть право голоса, есть оно и у вас, говорите.

– Я беспокоюсь, что из обвиняемых под пытками вырвут признания и затем пошлют на эшафот за преступление, которого они никогда не совершали, – ответил Разумовский.

– Стало быть, вы беретесь заступаться за этих изменников, – раздраженно воскликнула Елизавета.

– Напротив, – сказал Разумовский, – я ничего другого, кроме вашей пользы, не подразумеваю, ваше величество, мне не хотелось бы видеть вас заклейменной позором как перед собственным народом, так и в глазах Европы из-за кровавого акта ужасного кабинетного права.

– Вас удовлетворит, – после некоторого размышления спросила царица Разумовского, бросив на него какой-то странный подстерегающий взгляд, – если я пообещаю вам, что сдержу клятву, данную мной при восшествии на престол, и сохраню жизнь обвиняемым, сколь бы велика ни оказалась их вина?

– Нет, ваше величество, я требую большего, – ответил ее супруг, – я заклинаю вас не позволять допрашивать обвиняемых под пыткой, в противном случае могут сказать, что они были невиновны и только благодаря мучениям, какие не в силах вынести человек, а тем более слабая, хрупкая и избалованная женщина, они признались в государственной измене.

– Итак, я даю вам честное слово, – сказала царица, – что обвиняемые не подвергнутся пыткам и не будут казнены. Теперь вы довольны?

– Да, ваше величество, – промолвил в ответ Разумовский, – поскольку я всегда был уверен в вашей справедливости и снисходительности.