|
А работали они тогда на заводе, что ли. Шины делали. С семи утра до двенадцати ночи, на день им выдавали крошечную пайку, чтоб с голоду не подохли. А немецкий надзиратель просек, что сербы постятся — мясо, яйца, молоко в сторонку откладывают, в память о страданиях Христа. Тогда разыскал он лагерного начальника, говорит, мол, так и так, выдайте дополнительный провиант. И значит, на том заводе, где мой дед ишачил, прямо на полу накрывает конкретную поляну. А там ветчина, колбаски, котлеты, печенка, рыбка, сыр, яйца. Дед и до поста-то был скелет скелетом. Цинга у него была или типа того: шести лет от роду все зубы растерял. Ну, надзиратель сзывает всех и говорит: кто сядет, мол, за стол, того на неделю освобождаю от работы. Прикинь, какое искушение: в кои-то веки нажраться от пуза. Отдохнуть. Да только они клятву себе дали: пост православный до конца выдержать. Надзиратель тогда давай их силком к столу подтаскивать. Одного накормил-таки, гад. Руки заломал, еду в рот пихает. Дед посмотрел-посмотрел, взял ломик да фрица по башке.
— Так ему и надо! — не удержавшись, воскликнул Мрадо. — Ага, подбил фрица. Я, тогда еще малец, спрашиваю: как же ты, мол, деда, не побоялся? И знаешь, что он ответил? — Нет. Я в первый раз эту историю слышу. — Он ответил: знаешь, я в Бога-то не верую и в церковь не хожу. Но есть человеческое достоинство, Ненад, есть наша сербская гордость. Этот фриц хотел растоптать достоинство моего земляка. Значит, и мое тоже. Так что вступился я не за Христа — за честь нашу вступился. Деду за подвиг его сильно не поздоровилось. До сих пор помню его руки, ломаные-переломаные. Да только он о том нисколько не жалел. Поскольку достоинство свое сберег. Мрадо понял мораль. Ненад прав. Честь — прежде всего. Радован растоптал Мрадо. Надо дать сдачи. К прежнему возврата нет. Впереди война. И победит в ней только один. Мрадо похлопал, на месте ли крайнее средство. За пазухой лежал револьвер.
Проехали Юрсхольм. Чуть-чуть осталось. В Несбюпарке тихо, как всегда. Поставили «порш» подальше от дома Радована. Затянули липучки на бронежилетах. Лишний раз убедились, что стволы в порядке. С суровым видом зашагали к дому. Самое темное время суток. Темнее в июне не бывает. Радован должен быть дома. Своего бывшего босса они знали как облупленного. Раз в две недели, по четвергам, Радо перекидывался в покер со своими дружками — Гораном, Беррой К. и еще парой картежников постарше. Меня ни разу не позвал, вспомнил Мрадо. Из-за стола вставали в полночь. Потом Радо всегда ехал домой. Вот и сейчас должен быть внутри. Мрадо с Ненадом вышли на дорожку, которая вела к дому. Автоматически загорелся прожектор. Не успели подойти, как дверь распахнулась. На пороге Стефанович, одна рука за пазухой. Спросил по-сербски, медленно, с расстановкой: — А вы что здесь забыли на ночь глядя? — С Радованом поговорить надо, — ответил Мрадо. — Он об этой поре завсегда дома. Дело важное. Стефанович начеку. Перед ним два головореза, обиженных Радованом. Один — киллер, браток, рэкетир, живая машина для убийства. Другой — наркобарон, контрабандист, король путан и отпетый отморозок. Сто пудов, с пушками. Один неверный шаг — и грохнут. — Радован уже лег спать. Так что извините. Лучше завтра позвоните. — Ничего. Иди буди. Стефанович закрыл дверь. Мрадо с Ненадом остались снаружи. В окне замелькали тени. Прошло три минуты. Поняли, что Радо раскусил их. Ни за что не впустит в дом. Кто их знает, может, они убивать его пришли? Снова вышел Стефанович: — Он сам к вам выйдет. |
