Наступила ночь. То есть попросту они в очередной раз вернулись из похода, уставшие до изнеможения. Поскольку Андерсон решал, что считать изнеможением, то всем было абсолютно ясно, что старик окончательно выдохся: как ночи после весеннего равноденствия, так каждая следующая вылазка становилась короче предыдущей.

Старик поскреб свой плешивый череп и принялся проклинать… что-то, чего никак не мог припомнить, да так и заснул, забыв пересчитать собравшихся. За него подсчеты произвели Орвилл, Бадди и Нейл, каждый сам по себе. Орвилл и Бадди остановились на двадцати четырех. У Нейла каким-то образом вышло двадцать шесть.

– Так не может быть, – заметил Бадди. Но Нейл стоял на своем, как кремень: двадцать шесть, и все тут.

– Небось, думали, я считать не умею? Шиш вам.

С того дня, как ушла Грета, минуло около месяца. За временем больше никто не следил. Одни утверждали, что еще февраль, другие полагали, что уже март. Устраивая временами вылазки наверх, они знали наверняка только одно – на земле зима. Остальное было неважно.

Далеко не все проявляли одинаковую активность. К Андерсону, его сыновьям и Орвиллу всегда присоединялись лишь трое мужчин. Черная, повседневная работа, как и прежде, возлагалась на таких, как Мериэнн и Элис, которые были не в состоянии целыми днями ползать по корням. А число тех, кто сам считал себя обессиленным, росло с каждым днем, и, наконец, лотофагов опять стало столько же, сколько было и прежде. Андерсон, чтобы не вышло еще хуже, делал вид, что ничего не замечает.

Он водил людей одним и тем же маршрутом, который был отмечен веревками, сплетенными Мериэнн. Прорванные капилляры уже давно перестали служить им нитью Ариадны, поскольку во время своих хождений они прорвали их, где только могли, и создали новый, собственный лабиринт.

Ближе к поверхности они наткнулись на крыс. Сначала до них долетел звук, похожий на гудение улья, однако более высокий и громкий. Первой мелькнула мысль о сфероидах, о том, что они в конце концов в погоне за людьми пробрались и в корневище. Когда же люди рискнули сунуться в тот клубень, откуда доносился шум, гудение перешло в такой пронзительный визг, точно из плохих динамиков на полной громкости неслась ария для колоратурного сопрано. Темнота, казавшаяся непроницаемой за пределами светового круга от фонаря, всколыхнулась и рассыпалась на тысячи легких теней – это крысы, карабкаясь друг по другу и падая, старались пробраться в сердцевину плода. Крысиные ходы буквально изрешетили стенки клубня.

– Крысы! – воскликнул Нейл. – Что я говорил? Там, наверху, они и прогрызли дорогу в этот корень. Что, не так, что ли, а? Вот они, пожалте. Их тут миллион, не иначе.

– Может быть, пока и не миллион, но до этого недалеко, – согласился Орвилл. – Интересно, они все в один клубень набились, или нет?

– Какая разница? – нетерпеливо спросил Андерсон. – Насто они оставили в покое, и я бы, к примеру, к ним в компанию не лез. Они, похоже, хотят обожраться этой пастилой, и я не намерен им мешать. Хоть бы они ее всю сожрали, пусть подавятся, плевать я хотел, – но, почувствовав, что хватил через край, примирительно добавил: – Против такого полчища крыс мы все равно бессильны.