Джереми Орвилл был в высшей степени воспитанным человеком. Правда, за последние семь лет он в значительной мере освободился от условностей, однако ничто не затронуло в нем устоев и не истребило основ воспитания. По крайней мере, так было до самого последнего времени, до тех пор, пока события не вынудили его поставить свою жажду мести над стремлением к личному счастью и безопасности. Начало было положено.

И вот он стоял возле Блоссом, невидимый в темноте, с невидимым топором в руке, и слушал душераздирающие вопли, которые страх исторг из ее груди, и в нем поднималось самое глубинное, первозданное чувство – чувство любви. Оно охватило его, оно разбило вдребезги все его воспитание, и, уронив оружие, он упал на колени и стал целовать ее юное тело, важнее и прекраснее которого в этот миг не было на свете.

– Блоссом! – вне себя от счастья воскликнул он. – О, Блоссом! Блоссом! – продолжал повторять Орвилл совершенно бездумно.

– Джереми! Это вы! Боже мой, а я решила, что это он! Он перебил ее.

– Господи, как я мог! Разве я мог любить ее – бесплотный призрак, когда рядом была ты?.. Прости меня! Простишь? Ты сможешь простить меня? Она ничего не понимала.

– Простить вас? – она смеялась и плакала.

Они наговорили друг другу много такого, во что не имело смысла вникать, и не стоило беспокоиться о значении слов и стараться выяснить что-то сверх неожиданного, хотя и очевидного, факта – они любили друг друга.

Стремительны взлеты лишь невинных ребяческих увлечений, подлинная страсть набирает высоту постепенно, неторопливо. Орвиллу и Блоссом не дано было испытать долгих счастливых часов, дарящих наслаждение взорам, когда глядишь друг другу в глаза и не можешь наглядеться. Темнота, впрочем, явление двоякое – сколько украла, столько и возместила. Они беспечно развлекались словами, они медлили и тянули время. Они плели романтическую чушь из лексикона легкомысленных школьниц, они говорили друг другу избитые нежные слова (ничего подобного у Орвилла не было в ходу с Джеки Уити – умудренная опытом, та предпочитала, чтобы его ласки сопровождались выражениями попроще), и все эти «милые», «любимые» и «мои единственные» были в их устах выражением философии любви, точным, как арифметика, и тонким, как абсолютный музыкальный слух.

В конце концов, как и следовало ожидать, кое в каких высказываниях здравого смысла оказалось больше, чем поэзии, и безмятежное, незамутненное уединение любви было нарушено. Так неподвижную гладь тихого пруда разбивают брошенные в воду камешки.

– Меня, наверное, ищут, – сказала Блоссом. – И я должна им кое-что рассказать.

– Знаю. Я слышал, как ты говорила с Элис.

– Значит, ты слышал, что она сказала про нас – папа хотел, чтобы так было. Он как раз собирался…

– Да, знаю.

– А Нейл…

– Я все знаю. Пусть тебя это больше не волнует, – он поцеловал мягкую мочку склоненного к нему уха. – И не будем об этом. Все, что нужно, будет сделано, только попозже. Вдруг она оттолкнула его.

– Нет, Джереми! Послушай, давай уйдем куда-нибудь. Подальше от них ото всех, от всей этой ненависти, от всей этой зависти. Куда-нибудь, где они нас никогда не найдут. Будем как Адам и Ева, придумаем зверям новые имена. Ведь целый мир вокруг… – она запнулась, осознав, что за мир был вокруг. Она протянула руку, чтобы снова притянуть Орвилла к себе и еще хоть ненадолго отрешиться от всего, что их окружало, но вместо живого тепла пальцы ее ощутили мертвенный холод сломанного бедра Элис. Чей-то голос окликнул ее. Это был не Орвилл.

– Ну вот, – прошептала она. – Неужели все кончено?

– Это уже не может кончиться, – пообещал Орвилл, помогая ей подняться на ноги.