— Да, Кэл?

Что ты приносишь в жертву детей.

Боже, как он мог оказаться в такой ситуации? Он действительно думает так или это лихорадочное воображение его усталого мозга?

Он молча покачал головой, а Кэт снова обратилась к кастрюле, словно он вслух ответил на ее вопрос.

— Тебе понравится эта paella, — сказала она. — Устрицы, омары и морские моллюски — это бесподобно! Через минуту я приготовлю тебе кофе. Может, хочешь кофе с бренди? А затем мы поговорим.

Кэл сидел напротив большого окна в углу. Сквозь стекло был пропущен тонкий пучок проводов — напоминание о том времени, когда этот дом был промышленным зданием. В оконном стекле, за которым была ночная тьма, он увидел свое отражение. Его лицо, отраженное в стекле, поразило его, заставило его ощутить себя телесным, укрепило в нем чувство реальности. Прожитый день показался ему таким нереальным, последние двадцать четыре часа, возвращение вызывающего галлюцинации кошмара, который, как ему казалось, уже кончился.

Да, он должен противостоять ей.

— Кэт, — сказал он, — почему ты мне не сказала правду о Скотти? Что он… он не умер от болезни?

Она медленно повернулась, держа в руках наполненную паэллой и рисом тарелку, и поставила ее на стол на льняную подстилку вместе с салфеткой из камчатной ткани и с серебряной вилкой с рукояткой из кости. Все с шиком. Затем она снова отвернулась к плите, налила две чашки кофе и добавила в чашки немного «Реми Мартина».

Слышала ли она Кэла? Он вспомнил Мактаггерта, когда полицейский чувствовал себя заключенным в невидимую капсулу.

— Кэт, — повторил он, повышая голос, — почему ты не сказала мне правду о том, что случилось с твоим ребенком?

Она поставила чашки с кофе на стол, одну перед Кэлом, и села напротив него. Она улыбнулась ему, а затем молча уставилась на свою чашку. Кэл был уверен, что она ничего не слышала.

Она вдруг сказала ровным голосом:

— Я думаю, что ты поймешь, дорогой. Мне всегда было очень тяжело разговаривать об этом.

Словно она просила его о снисхождении, чтобы он теперь прекратил этот разговор, подумал Кэл.

Но он не мог этого сделать.

— Квентин покончил жизнь самоубийством, — сказал он, — ты мне об этом тоже ничего не говорила.

Она глубоко вздохнула, затем взглянула на него.

— Кто тебе сказал об этом? — спросила она.

— Фарбер, — сказал он. — Он рассказал мне о том, что произошло в Новом Орлеане, когда ты и Квентин жили там. Когда он изучал Вуду, написал записки, которые ты мне дала. Ты действительно читала эти записки, не так ли, Кэт? Ты точно знала, что произошло с Квентином и Скотти?

Она в течение нескольких секунд пристально смотрела на него. Потом лицо ее исказилось болью, подобно тому, как туман искажает очертания морского побережья.

— Я люблю тебя, Кэл, — сказала она. — Ты это знаешь. Ты мне как сын.

Она продолжала пристально смотреть на него, и Кэл увидел, как сквозь боль в ее глазах проступило нечто вызывающее.

— Кэт, — сказал он, и голос его дрогнул: он почувствовал себя раздавленным нарастающей волной любви, страха, омерзения и отчаяния. — Кэт, — повторил он, и его голос превратился в шепот, — что ты натворила?

Наступило долгое молчание. Она отвернулась и по выражению ее глаз Кэл понял, что она вспоминала прошлое, всю свою прошлую жизнь.

— Я должна рассказать тебе о том лете, — наконец сказала она, и ее голос стал буднично ровным, — о том времени, как раз перед тем как я встретила Квентина. В действительности тогда все и началось.