У меня промелькнула забавная мысль о том, что я уже трижды сталкивался с худощавым, симпатичным Эндрю Г. Фостером и всякий раз на его и без того удивленной физиономии появлялось такое выражение, словно на него неожиданно подействовало слабительное, которое он выпил накануне и о котором потом забыл. Я бы не удивился, если бы он вдруг выскочил из машины и скрылся в ближайших кустах. Он даже высунул голову из машины и так глазел на меня, что чуть не проехал нужный поворот.

Как я и предполагал, нужный мне номер находился как раз против того места, с которого только что сорвалась машина Фостера. Предварительно я позвонил в АГЛ, где работал Токер. Там мне сообщили, что в лаборатории он сегодня не появлялся, сказавшись больным, и, по всей видимости, сейчас находился дома. Сделав резкий разворот, я подрулил к дому и припарковался на том самом месте, которое только что освободил Фостер.

Вилла Токера располагалась внутри двора, позади газона, являвшего собой резкий контраст с повсеместным лунным ландшафтом, в котором доминировал песок, камни и кактусы. Вероятно, зимой эта лужайка была зеленой и ухоженной, но сейчас она выглядела крайне непрезентабельно. Внутренние, да и наружные дворики вилл района Финикс-Скоттсдейл изобилуют подобными райграссовыми лужайками, однако испепеляющая жара аризонского лета быстро расправляется с райграссом, после чего их засевают бермудской травой, или в просторечье свинороем, который при обильном поливе выдерживает пекло июня и июля.

Лужайка Токера, рассеченная надвое зацементированной дорожкой, ведущей к крыльцу с парадным входом, не обрабатывалась недели две-три. Кое-где еще сохранились островки зелени, но в основном трава пожухла, пожелтела, и сейчас, в октябре, двор выглядел, как только что вставшая с постели далеко не юная женщина.

Я вылез из машины и направился по цементированным квадратикам к дому. Он был двухэтажный, каркасный с желто-белыми обводами. Слева, ближе к крыльцу, росли два чахоточных цитрусовых дерева, Справа — развесистая шелковица. Я с трудом Отыскал звонок на двери, поскольку какой-то недотепа закрасил его вместе с дверью. Позвонил. Через полминуты позвонил снова, потом грохнул по ней кулаком. Дверь приоткрылась, я открыл ее пошире и вошел внутрь.

Судя по поспешному бегству Энди Фостера, я резонно предположил, что он побывал в доме и оставил дверь открытой. Неприятный холодок пробежал по моему хребту, как пальцы пианиста по клавиатуре, вздыбив шерсть на загривке. Прикрыв за собой дверь, я негромко позвал:

— Мистер Токер? Здесь живет Томас Токер?

Если он тут и жил, то неожиданно оглох. По пути сюда я заскочил в спортивный магазин, где приобрел коробку патронов для «смит-и-вессона», так что револьвер в моей наплечной кобуре был накормлен до отвала. Я дотронулся до его успокоительной рукоятки, несколько удивленный отсутствием реакции на мой зов. Справа располагалась просторная гостиная, за которой я разглядел обеденный уголок, во всяком случае, там стоял большой стол темной полировки и четыре стула. Я направился прямиком туда, оставив слева лестницу, ведущую на второй этаж. Прошел через столовую, примыкающую к ней кухню и очутился то ли в патио, то ли в рабочем кабинете.

Тут я сразу унюхал характерный едкий запах. Такой же, какой накануне был в Аризонской комнате Романеля. Запах жженого пороха. Здесь недавно стреляли. Раз, а может быть, и несколько раз. Через прикрытые летние жалюзи пробивались полоски солнечного света, которые ложились веселыми бликами на буклированном серо-голубом паласе. Потолок патио был отделан деревянными квадратиками цвета жженой пробки, стены тоже были отделаны темным деревом и по ним были развешаны выполненные сепией линогравюры на сюжеты из охотничьей жизни.

Справа у стены располагался большой диван-уголок, перед ним стоял низкий стол из светлого дерева и пара мягких кресел. Слева — письменный стол из того же дерева, что и кофейный столик.