|
Его «тыква» лежала на мягкой спинке, глаза были закрыты. Я не мог определить, был он вырублен, спал, или просто отдыхал. Я направил на него свой 38-й калибр и шагнул вперед, благо ковер заглушал шаги. Гроудер не шевельнулся. Подойдя к нему чуть ли не вплотную, я увидел, что его черные жесткие усы слегка пошевеливаются, а губы подрагивают в такт дыханию. Ковбой спал. Я осторожно обошел его, вытянув левую руку и удерживая приоткрытую дверь. Потом увидел пару стульев, кресло-каталку с широкими кожаными ремнями, свисавшими с него, затем конец кушетки или односпальной кровати и чьи-то ноги, торчавшие из-под зеленого халата. У подножия кровати, на красной четырехколесной тележке стоял какой-то аппарат или машина — металлический прямоугольный ящик приблизительно полметра шириной и сантиметров двадцать высотой с градуированным циферблатом на лицевой стороне, с электрическими проводами и двумя странной формы пластинами, на одном конце которых торчали два сдвоенных диска, на другом — двойная рукоятка.
Я, оставаясь на месте, подался вперед и только тогда увидел остальную часть лежавшего тела. Это был мужчина, который лежал на спине, вытянув руки по швам, его голова была откинута вправо, а лицо покоилось на белой подушке. Глаза у него были открыты и смотрели прямо перед собой, а губы с отвисшими уголками слегка раздвинуты. Несомненно, передо мной был Клод Романель, но я не мог сказать наверняка, жив он или мертв. Во всяком случае, выглядел он мертвым.
А если и был жив, его ничуть не насторожило мое появление. И вот здесь у меня возникла небольшая проблема. Если он мертвый, моя задача — любыми способами и как можно скорей выгребаться отсюда. Но если еще теплится жизнь в этой неподвижной массе, мне предстоит сматываться вместе с ним.
Итак, мне надо было войти в маленькую комнату и проверить у Романеля пульс, если таковой имел место. Если его нет, я рву когти; но если он есть, тогда мне придется — конечно, при условии, что ковбой будет продолжать спать здесь, — привести Романеля в чувство, прежде чем заняться делом, ради которого я сюда явился.
Хотя в принципе никакой проблемы не было. Строго говоря, единственная возможность заключалась в том, чтобы сию же минуту приложиться к черепу ковбоя и тем самым устранить его вероятное вмешательство. И все же я медлил и колебался. Этот вариант казался мне слишком… грязным. Вот именно: грязным. В самом деле, на что это будет похоже, если я вырублю его, когда он так мирно посапывает, а его губы и усы так трогательно пошевеливаются? Ну и что из того? Это я спросил у самого себя. Может, мне надо избавиться от своих предрассудков, если я хочу преуспеть в этом бизнесе. Я огляделся, увидел на журнальном столике парочку громоздких, будто высеченных их камня талмудов, каждый из которых содержал в себе полдюжины медицинских томов, взял один из них, взвесил в руке и прицелился в череп ковбоя прямо под обрез волосяного покрова.
Ну, никак невозможно жить дальше с сомнениями и предрассудками — от них надо избавляться. Все еще колеблясь, я взглянул на тело Романеля — или как еще там его назвать, — и он сам решил за меня эту проблему. Его глаза шевельнулись, причем у него шевельнулись только глаза — повернулись в мою сторону, затем остановились в положении, в котором он мог меня видеть. Но видел он меня или нет, это было неважно. Вздохнув с непритворным облегчением, я отвел руку с тяжелющей книженцией немного в сторону по короткой изящной траектории и с силой послал ее в голову ковбоя, туда, где заканчиваются волосы.
Звук был по-настоящему ужасный, как будто на пол шлепнулся большой арбуз, однако на первый взгляд череп не раскололся. Ковбой сник и обмяк, даже немного удобнее растянулся в кресле, и все. Он продолжал дышать, жесткие усы подрагивали, губы по-прежнему слегка смыкались и размыкались, когда через них с тихим хрипом проходил воздух. |