– Да нет же, тебе все те же двадцать, как тогда, когда я только встретил тебя. Тебе всегда будет двадцать. Скажи мне, что ты меня хоть немножко любишь. Только скажи, и мне хватит этого до самого возвращения. Скажи мне, что ты больше не сердишься.

Ее тело реагировало на вибрации его голоса.

– Я вас всех так люблю, но тебя – в первую очередь. Я ничто без тебя, Линн. Прости меня за всю ту боль, что я тебе причинил. Прости меня, пожалуйста.

– Да, да.

Эти отметины на руках, эти раздраженные слова, за которые он так горячо сейчас раскаивался, – что они, в конце концов, значат по сравнению со всеми его хорошими качествами? Ничего. Совсем ничего.

Мы за тысячу миль друг от друга, но мы накрепко связаны между собой. Вот и сейчас эта связь возродилась заново, словно нет огромного расстояния, разделяющего нас, словно он здесь, в своей комнате, или я в той незнакомой комнате в Лондоне, и мы можем дотронуться друг до друга. Поразительно!

Гнев исчез, и постепенно ее начал согревать покой.

– А ты любишь меня, Линн?

– Да, люблю, конечно, люблю. Люблю, несмотря ни на что.

– Береги себя, дорогая. Передай девочкам, что я их люблю. Я опять позвоню через пару дней.

Ее все еще переполняло облегчение, и она сидела, баюкая в руках пластмассовый аппарат, когда он зазвонил вновь.

– Привет, это Том Лоренс. Как у вас дела?

– Спасибо, прекрасно. – Она уловила в собственном голосе нотку веселья.

– Я объясню, почему я звоню. Я хочу попросить вас об одном одолжении. Ко мне приехала сестра со своей дочерью. Они живут в Гонолулу, и сестра подумала, что сейчас как раз самое время для Сибил узнать, что лежит за Гавайями. Сибил двенадцать лет. Вашей младшей дочери примерно столько же?

– Энни одиннадцать.

– Отлично! Вы нам ее не одолжите? Как вы думаете, она захочет съездить с нами в город? Мы сходим на спектакль, может, в музей или на Статую Свободы. Ну, как вам эта идея?

– Звучит великолепно.

– Тогда мы заедем за Энни завтра утром, если это подходит, а затем сядем на поезд.

– Энни с ума сойдет от восторга. Она обожает Нью-Йорк.

– Для меня будет в новинку сопровождать двух таких юных дам. Сестра хочет использовать это утро, чтобы походить по магазинам, поэтому какое-то время я буду справляться с ними самостоятельно.

– Уверена, что вы прекрасно справитесь.

– Ей понравится Сибил. Она милая девочка, даже если учесть, что она моя племянница.

Линн ощутила неясное беспокойство. Почему-то она представила его сестру похожей на тех чрезмерно умных молодых женщин, которых она встречала на вечеринке у Тома. Она, должно быть, невероятно худая, а ее дочь, скорее всего, тоже, и к тому же разодета во французские наряды и выглядит на все шестнадцать. Подобного рода девочек очень много, но Энни не из их числа.

Поэтому на следующее утро она с заметным облегчением поприветствовала компанию у своих дверей. Сестра Тома, возможно, его близняшка, была прелестная, дружелюбная и абсолютно нормальная. Как и он. Сибил не была ни худой и ни толстой, хоть и не такой красивой, как мать. Энни проведет хороший день.

Прогнозы Линн сбылись. Энни провела замечательную субботу. За ужином она повторяла торжествующе:

– Я ела шоколадный торт с малиной и сливками.

Я сказала, что папа говорит, что я слишком толстая, а Том сказал, что когда я вырасту, то сяду на диету, поэтому пока волноваться нечего.

– Том? Ты зовешь мистера Лоренса Том?

– Он сам мне сказал. Потому что Сибил называет его «дядя Том».