— Наступило утро, ибо уже два часа, — сказал Райотесли.

— Какой день? Какой сегодня день?

— Двадцать восьмой день января, ваше величество.

— Двадцать восьмой день января. Запомните его. В этот день был убит король, ваш повелитель. Вон они, в портьерах! Видите? Возьмите мой меч. А, тебе нужен будет меч из Кале, чтобы расстаться со своей гордой головой. Охотник кричит... вы слышите это? Вот там... посмотрите. В портьерах. Клянусь, что занавески шевелятся. Монахи... монахи... Повешенные, колесованные и четвертованные. И так будет со всяким, кто выступит против короля!

Те, кто стояли далеко от кровати, теперь пододвинулись поближе.

— Боюсь, что он умирает, — сказал Райотесли. — Пришел его час.

Король, по-видимому, успокоился, увидев своих министров.

— Милорды, — сказал он. — Моя смерть близка. Что будет с моим сыном, моим мальчиком Эдуардом? Его сестра Мария годится ему в матери — ведь он еще так мал.

— Не волнуйтесь, ваше величество, мы позаботимся об Эдуарде.

— Он — ваш король. Верховный глава церкви. Защитник веры. Маленький мальчик... всего лишь десяти лет.

— Ваше величество можете положиться на своих министров, которых вы сами назначили управлять делами государства.

Но король только хмыкнул, услышав эти слова.

— Свора шутов! Вас ждет горячее времечко. Когда я умру, вы начнете драться за власть. Но я этого уже не увижу... не увижу. Кейт... Где Кейт? Я ее не вижу. Я велю вам, чтобы вы почитали ее, ибо она была мне хорошей женой. Я... Я никогда не думал о том... чтобы избавиться от нее. Все это было ради сыновей... ради Англии. Вина, вина... я горю, как в огне.

Но сил выпить вино, которое ему поднесли, уже не было.

Его глаза стали жалкими.

— Все копчено. Все кончено, — простонал король.

В комнату торопливо вбежал Кранмер. Генрих посмотрел на своего любимого министра, но говорить с ним уже не мог.

Архиепископ встал на колени у кровати и взял руку повелителя в свою.

— Ваше величество, любимый мой повелитель, дайте мне знак. Покажите мне, что вы надеетесь получить из рук Христа спасение.

Но глаза Генриха неподвижно смотрели в потолок.

Кранмер пришел слишком поздно.

В личных покоях короля в огромном гробу лежало тело Генриха. Пять дней в этой комнате горели свечи и служили мессы, служба не прерывалась ни на минуту и возносились молитвы за спасение его души.

На шестой день огромный гроб поставили на катафалк, украшенный восемью конусами, гербами и алыми флагами, на которых золотом были вышиты фигуры святых.

Зазвучали погребальные песни, и похоронная процессия отправилась в Виндзор, где готовили часовню, в которой должно было быть погребено королевское тело.

А что же люди, которые должны были оплакивать его?

У Катарины словно гора с плеч свалилась. Топор, который почти четыре года висел над ее головой, вдруг исчез. Она была совсем еще молодой женщиной, которая не знала, что такое счастливый брак. Она мечтала о нем и была уже на пороге счастливого замужества с Сеймуром, как вдруг король решил сделать ее своей женой. Эти четыре года показались ей сорока годами, но она сумела уцелеть. Смерть короля спасла ее; и, двигаясь вместе с процессией или усаживаясь в королевскую лодку, Катарина не могла думать ни о ком другом, как только о Томасе, который ждал ее.