— Еще одна мачеха, — сказала она. — Я рада, сестра, что король выбрал женщину, с которой вы большие друзья.

— Мне будет приятно видеть ее, — ответила Мария, подумав: «Быть может, Катарина Латимер попросит отца, чтобы он разрешил нам появляться при дворе?»

Ей везло с мачехами — все они были добры к ней, за исключением, быть может, Анны Болейн, да и та перед смертью пыталась помириться с Марией. Мария отказывалась понимать, что у Анны Болейн не было другого выхода — она игнорировала и всячески принижала ее только потому, что любая почесть, оказанная Марии, умаляла значение ее собственной дочери, Елизаветы. Мария признавала только те взгляды, которые диктовала ее религия, требования которой она скрупулезно выполняла; других точек зрения для нее не существовало. Зато Джейн Сеймур, Анна Клевская и Екатерина Ховард были очень добры к принцессам. Но Мария, как и Елизавета с Эдуардом, были уверены, что свою новую мачеху полюбят сильнее всех остальных.

Мария решила переменить тему разговора — отец еще не объявил о своем решении жениться на леди Латимер, а пока он не сделает этого, глупо и совершенно бестактно обсуждать этот вопрос. Следует отучить Елизавету от ее вульгарной привычки интересоваться сплетнями, унаследованной от матери низкого происхождения; Мария не должна позволять ей передавать Эдуарду слухи, ходившие при дворе.

Поэтому Мария обратила взгляд на Эдуарда и принялась серьезно разговаривать с ним, а Елизавета, присоединившись к их беседе, тут же превратилась в чопорную девочку девяти лет, хорошо образованную для ее возраста, ибо учителя тоже заставляли ее много работать, а поскольку она все схватывала на лету, то, как и Эдуард, часто удостаивалась похвалы.

Наконец леди Мария ушла; Елизавета тут же завладела разговором, и атмосфера в детской изменилась. Совсем не удивительно, что Эдуард восхищался своей сестрой. Его поражало не только ее несокрушимое здоровье, но и ее способность изменять, казалось, даже сам характер, если ей нужно было заинтересовать или привлечь тех или иных людей.

Это был поистине счастливый день для принца, ибо, в довершение ко всему, его посетил дядя Томас. Если бы мальчик не стремился всегда поступать как надо, он любил бы своего дядю Томаса сильнее, чем отца. Как сильно они отличались друг от друга! И король, и Томас были яркими личностями, но король внушал сыну страх, а Томас Сеймур — любовь. Когда дядя Томас появлялся в комнате Эдуарда, ему казалось, что вместе с ним в нее врывался морской ветер. Он был отличным моряком, не без удовольствия вспоминал Эдуард, очень важным человеком в государстве, однако не таким важным, чтобы не уделить немного времени своему маленькому племяннику.

В тех редких случаях, когда они оставались вдвоем, дядя Томас бывал веселее обычного. Он поднимал мальчика на вытянутых руках, и тот радостно вскрикивал. Томас помогал ему на какое-то время забыть, что он наследник престола, будущий король, и к тому же Тюдор! У дяди Томаса был редкий дар в присутствии детей превращаться в мальчишку, давая им возможность почувствовать себя его ровесниками.

Это чувствовал не только Эдуард. И стоило только дяде Томасу появиться, как настроение в комнате переменилось.

Джейн в присутствии этого великолепного дядюшки всегда чувствовала себя спокойнее. Елизавета становилась еще надменнее, не скрывая, однако, своего возбуждения и радости. Что касается Эдуарда, то он чувствовал себя мужчиной, таким же веселым и важным, как дядя Томас, сбросив на время тяжелое бремя ответственности, лежавшее на плечах этого пятилетнего мальчика, готовившегося стать королем.

— Всем добрый день! — вскричал веселый сэр Томас, и его сиявшие глаза оглядели всех собравшихся. — Ваше высочество, принц. — Он церемонно поцеловал Эдуарду руку, но Эдуард хорошо знал, что это игра и ее не надо принимать всерьез. — Моя дорогая принцесса.