|
Эухения, не выпуская толкушку, подхватила себя под груди и значительно крепче, чем я, притиснула их к движущемуся туда-сюда струменту. Потом она стала интенсивно, даже безжалостно, пожалуй, тереть свои сиськи об толкушку, царапая их при этом предусмотрительно подстриженными ноготками, жадно сопеть и дышать. В теле ее ощутилось напряжение и легкая дрожь, на лбу появилась испарина, над переносьем обозначилась заштукатуренная было морщина… В принципе, если б она еще минутку удержалась, то и меня бы довела до кипения, потому что я уже начал учащать свои колебания и заметно резче пропихивал прибор между сисек.
Но она успела раньше. Я ощутил, как она яростно сдавила грудями толкушку и одновременно так вмяла в них свои собственные пальцы, как я бы лично ни за что не решился. Аж пятна остались, по-моему. Напряженно сжавшись, она затем несколько раз дернулась, выпустила изо рта мокрую от слюны головку, откинулась на подушку и, расслабленно уронив руки, испустила истомный вздох: — О-о-о-о-х-х! Воспользовавшись небольшим техническим тайм-аутом, вызванным эмоциональной расслабухой, которая напала на Эухению, я решил маленько остудить струмент, чтоб продолжить работу в нормальном режиме. Поэтому я отодвинулся назад и улегся набок, постаравшись при этом, чтоб толкушка не прижималась к партнерше. Взяв Эухению за пухлый локоток, я осторожно и не спеша провел губами по влажной, солоноватой коже, до самого плеча, потом переехал к шее, лизнул подбородок, вызвав на ее лице поощрительную улыбочку. А правой ладонью в это же самое время я мягко скользнул по часто вздымающимся грудкам. Потом, добравшись губами до левого сосочка, покрутил вокруг него языком, потерся об него носом, пощекотал щетиной. — Я восхищаюсь тобой… Ты — прекрасна, в тебе все идеально… Богиня! Царица ночи, королева красоты, фея наслаждения! — ворковал я самым нежным тоном жутко-глупейшие пошлости, а Эухения, прикрыв размазавшиеся глаза веками, с блаженной улыбкой внимала всей этой ахинее. Разумеется, она вовсе не была такой дурой, чтоб по-настоящему поверить в мою искренность. Однако ей нравилось мое старание ее порадовать. — Я плаваю в наслаждении… — промурлыкала она. — Ты утопил меня в нем… Пока все сводилось к тому, что я, обцеловывая и вылизывая грудь супергадалки, помаленьку съезжал все ниже, и вскоре моя колючая морда стала пощекатывать ее большое и мягкое пузечко. Эухения захихикала: — Ой, не надо, я очень боюсь щекотки! Хи-хи-хи-хи! — А я очень люблю щекотать таких нежных женщин! — Ой! Ха-ха-ха! — Живот у нее при этом трясся и дрожал всеми складочками. А я в этот момент мягко массировал его с боков руками и кончиком языка описывал кружочки вокруг пупка. Покатавшись всласть по пузечку, я наконец-то разрешил правой руке опуститься к самому занятному месту. Мохнатому-премохнатому, жирненькому и пухленькому, таившемуся среди многочисленных складочек. Сперва я только прикоснулся к густым, жестким курчавинкам, начинавшимся почти от пупка, и слегка пошевелил их, не прижимая к коже. Я поворошил их, пощекотал всеми пятью пальцами, сначала наверху, на животе и в нежных ложбинках между бедрами и животом, потом просунул ладонь между большущими пухлыми ляжками, горячими и мокрыми от пота, и стал осторожно копаться в зыбких складочках… Эухения слегка сжала ляжки и игриво пропищала: — Не пущу, не пущу… — Пустиш-шь… — прошипел я, и средний палец, распутав волосяные заросли, пронырнул в скользко-липкую щелочку. Его подушечка почти сразу же наткнулась на нечто, похожее не то на улитку без ракушки, не то на толстенького червячка, только очень тепленького и нежного. За средним последовал указательный, и вдвоем они принялись бережно поглаживать неизвестного науке зверя. — О-о-о! — простонала Эухения. |
