Джек Франкомб пришел на квартиру к своему зятю и отвел его в сторону.

– Мне не нравятся эти дела, Джон. Не для того я прошел весь путь, чтобы сдаться без борьбы.

– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросил Джон. – Шотландцы хотят воевать, по крайней мере некоторые из них, но другие так подавлены.

– Они повесят нас, Джон. Всех до единого. Ты это знаешь? Ты никогда не увидишь снова свою жену и детей.

Джон издал тяжелый вздох и обхватил голову руками. Джек Франкомб наклонился ближе и прошептал ему в ухо одно слово: «Бежим».

Джон посмотрел на него.

– Только мы оба, – сказал Франкомб. – Я уверен, что найду выход.

– Но сэр, здесь тринадцать наших воинов, двое из них ранены. Мы не можем бросить их.

– Мы не можем взять их с собой. Раненые умрут в любом случае, будь уверен. Тринадцать человек слишком заметны. Двое могут скрыться.

– Мы не можем оставить наших людей умирать, – повторил Джон.

Франкомб схватил его за мундир.

– Послушай, они все равно погибнут, вдолби это в свою голову. Мы все погибнем. Ты слышал, что сказал этот ублюдок Уилс: «С пленными поступать по своему усмотрению». Ты знаешь, что это значит? Это значит, что мы не будем иметь прав ни на что, даже на судебный процесс. Они повесят нас, как собак, если только не четвертуют. Тебя привлекает перспектива вдыхать запах своих кишок, когда их будут поджаривать перед тобой?

– Но...

– Ты желаешь умереть, зная, что все сообщат домой Франчес? Какой смысл погибнуть со всеми, когда можно жить? Она не сможет вести хозяйство и рожать детей одна. Ради Бога, Джон, подумай!

Франкомб потряс его своей страстной речью, и Джон с отчаянием начал думать. Он думал о позоре сдачи, о том, что подумают о нем домочадцы, что подумает бабушка. Он думал о смерти. Он думал о Франчес, горюющей о нем, пытающейся воспитать своего сына так, чтобы ему не было стыдно за отца. Потом он подумал, как появится в доме один, без своих людей, с которыми отправлялся в сражение. Он думал, как скажет их женам и детям, что бросил их на верную смерть. Он думал, какими глазами на него посмотрят потом, потому что он предал своих людей. Он снова тяжело вздохнул, потому что выхода не было.

– Пойдем, Джон, – сказал Франкомб.

Джон посмотрел на него. Его тесть изучающе наблюдал за ним. Джон покачал головой.

– Нет, я не могу оставить своих людей. Я привел их сюда, я должен остаться с ними.

Франкомб выпрямился и обнажил зубы, что могло быть усмешкой или гримасой.

– Ладно. Слава Богу, я не джентльмен! – произнес он. – Что-нибудь передать твоей вдове, если я вернусь?

– Ты уходишь?

– Ухожу – с тобой или без тебя.

– Без меня.

Франкомб повернулся. Когда он дошел до двери, Джон крикнул:

– Позаботишься о них, о Франчес и ребенке? Франкомб глянул на него со странной смесью сожаления и отвращения.

– А на кой черт, как ты думаешь, я в это ввязался?

И он ушел. Без него Джон ощутил холод и одиночество. И страх смерти, который мгновенно вошел в него. Джон пошел проведать своих людей, сгрудившихся вместе в одной комнате и переговаривающихся покорными голосами.

– Что будет, сэр? – спросили они его.

– Я думаю, завтра мы вынуждены будем сдаться, – ответил он.