– Что вы скажете в оправдание? – потребовал он. – Я могу дополнить, что госпожа рассказала мне все. Так что не будет никакой пользы прибавить к другим преступлениям ложь. Как вы осмелились поступить так по отношению к тем, кому вы недостойны шнурки на туфлях развязывать. Знаете ли вы, что она хотела бы по своей сердечной доброте скрыть вашу злую выходку, если бы ее верность мне не заставила ее говорить. Вы не стоите такого великодушия. Что вы можете сказать в свою защиту? Священник мрачно произнес:

– Могу ли я знать, в чем меня обвиняют?

– Вы знаете очень хорошо. Не перекидывайтесь со мной словами, сэр! – закричал Матт.

Священник не отреагировал на гнев, только терпеливо повторил:

– Пока еще каждый обвиняемый по крайней мере может знать, в чем он обвиняется.

Холодным тоном Матт изложил ему обвинения, используя точные слова Индии, насколько он их помнил. Воздействие на священника было замечательным. Он не выглядел смущенным, пристыженным или испуганным. Он не опустил глаза вниз и не стал умолять о прощении. Он только посмотрел на Матта с выражением необычайной печали, почти с жалостью. Казалось, он решал долгое время, говорить или нет. Затем, наконец, произнес:

– Мне нечего сказать, сэр.

– Совсем нечего?

– Нечего.

Матт отвернулся в удивлении, гневе и со смутным ощущением тревоги. Он взял перо со стола и ломал его кончик, не замечая, что делает, затем отшвырнул его и повернулся снова лицом к священнику.

– Я не обвиняю вас в любви к моей жене. Мы непременно начинаем любить лучшее, когда видим его. Я даже не обвиняю вас в том, что вы нарушили правила приличия и выразили свою любовь. Но не выказать никакого раскаяния, никакого сожаления. Разве я не был с вами добр?

– Вы были добрый и хороший хозяин, – проговорил священник, все еще с этой ужасной жалостью в глазах. Матт избегал его глаз.

– Я обещал жене, что вас не будет в этом доме прежде, чем она вернется. Если бы вы попросили прощения, я отослал бы вас со своей протекцией. Теперь же я рассчитаю вас без заработка и без рекомендательного письма. Пакуйте ваши вещи немедленно и уезжайте в течение часа. И ни с кем не разговаривайте все это время. Я настоятельно вам советую уехать как можно дальше отсюда и никогда не рассказывать, что произошло в этом доме, ибо я не без влияния и определенно использую его, если появится причина.

– Я не огорчу вас более чем вы уже огорчены, – ласково сказал священник. – Я никогда не буду говорить об этом, обещаю вам. Благослови и храни вас Господь.

Он повернулся и вышел, оставив Матта со странным чувством, будто именно он совершил неблагодарный поступок и прошен рыжим священником.

– Теперь спи, моя дорогая. Я всегда буду заботиться о тебе.

Она слегка вздохнула, и он почувствовал, что она улыбнулась, прежде чем закрыть глаза и уснуть, как он сказал.

– Я полагаю, мне лучше сразу начать поиски нового наставника, так как это может занять много времени.

– Ты сама хочешь заняться этим? – удивился Матт.

Индия нежно улыбнулась.

– Дорогой муж, конечно я предложу тебе поговорить с ними, ради соблюдения формы, но я должна тоже принимать окончательное решение. В конце концов ты выбрал последнего, и видишь, что из этого вышло. Я уверена, моя оценка надежнее твоей, ибо ты такой неискушенный и добрый. Любой может обмануть тебя, как сделал тот ужасный человек. Теперь, дорогой, улыбнись и посмотри приветливей. Ты знаешь, что я права.

Матт машинально улыбнулся, и она стала ковать железо пока горячо с торжествующей улыбкой.

– Я еду в Йорк как раз сегодня и начну свои расспросы.