– Он попирает кого‑то ногами, – сказал Гвидион, силясь разглядеть, в чем там дело. – Какую‑то женщину с хвостом. Видимо, этому есть какое‑то объяснение, – призвал он на помощь здравый смысл. – Погоди… может быть, даже это не женщина… а мужчина… но кто‑то с хвостом.

– Ну, это да. А еще ниже‑то, совсем у него под ногами… ты видишь? – не отставал Ллевелис.

У ног железнокованного Кромвеля обретались мелкие людишки, ужасно мелкие.

– Много мелких человечков, – прошептал Ллевелис.

Потом они принялись рассматривать людей в парламенте.

– Не думал, что эти штаны у них так резко заканчиваются, – простодушно прошептал Гвидион.

– А на нас‑то что надето? – напомнил Ллевелис. – Нас‑то Курои в какие, по‑твоему, штаны облачил?

– Да, действительно, – сказал Гвидион, опуская взгляд на собственные штаны. – Слушай, а почему все без париков? Я всегда думал, что в XVII веке…

– Да, но не при Кромвеле, – путем некоторого напряжения вспомнил Ллевелис. – Пуританское же правление. Парики запрещались, но длинные волосы разрешались, просто считалось неприличным чересчур за ними ухаживать: слишком часто мыть или еще что‑нибудь такое.

Тем временем внизу началось заседание парламента. Зал очистили от собак и прозвонили в колокольчик, но дела как‑то быстро пошли вкось и вкривь. Не успел спикер объявить, какое сегодня число, на что очень рассчитывал Ллевелис, как слушание было прервано приходом каких‑то крайне неприглядно одетых людей. Поднялся шум, кто‑то кого‑то отталкивал.

– Вы не должны здесь находиться, вы нарушаете неприкосновенность парламента! – кричал кто‑то.

Навстречу оборванцам вышел офицер мушкетеров, обязанных поддерживать порядок в зале, и спросил:

– Что вы здесь делаете?

– Мы ищем Господа, – был ответ.

– Поищите его где‑нибудь в другом месте. Не видите, его здесь нет? – дружески посоветовал офицер.

Новоприбывшие не успокаивались и продолжали протискиваться к столу спикера. Между скамьями и столом, где сидел спикер, была деревянная перегородка, похожая на прилавок. Они перелезли через перегородку и подступили к Кромвелю поближе. Кромвель отшатнулся от них.

К этому времени стало ясно, что это просители. Из их собственных выкриков следовало, что они выступают от имени народа, а из выражения лица Кромвеля – что то ли он их народом не считает, то ли он не очень хорошего мнения о народе в целом.

Просители велели одному из своих зачитать бумагу. Слова были слышны и наверху.

– «Мы, веря в вашу искренность, избрали вас в качестве наших поверенных и защитников, и вы, призывая Бога в свидетели, клялись со слезами на глазах не обмануть нашего доверия. Мы предоставили в ваше распоряжение то немногое, чем владели, и вы ограбили и разорили нас. Мы доверили вам свою свободу, и вы поработили нас, мы доверили вам свою жизнь, и вы убиваете и истязаете нас ежедневно».

Пока все это звучало под сводами зала парламента, Кромвель не раз и не два оборачивался на Змейка. Змейк сидел безучастно.

– Слушай, это известный очень какой‑то документ, знаменитый. Это исторический день какой‑то, – зашептал Ллевелис. – Помнишь: просители, петиция…

Внизу стоял гул от многих голосов.

– Вглядитесь внимательно в наши лица; попробуйте жить, как мы, на два пенса в день!..

Кромвель в очередной раз обернулся взглянуть на Змейка, как бы ища поддержки. Змейк кивнул ему.

– Довольно. Я положу этому конец, – вскричал Кромвель, сбежал с возвышения, выхватил кинжал и ударил им читавшего петицию.