По правде говоря, он чувствовал себя неловко весь день. Он задел и оскорбил ее в тот вечер на балу у сестры, и он знал, что она не забыла об этом, хоть он попросил прощения – очень искренне – и она это прощение дала. Но с того вечера между ними возник барьер, который оказался непреодолимым.
Не то чтобы она замкнулась в молчании. Напротив. Она не давала разговору затихнуть ни на минуту. Он не мог укорить ее ни в одном промахе, когда она общалась с ним или в обществе.
Но в их отношениях не осталось и намека на что-то личное. Теплота и улыбки, которые он помнил со времени их совместного пути – как давно это было! – ушли. Неуверенное смущение тех первых дней в Лондоне, отблеск чувства, почти страсти – исчезли.
Он постарался сделать беседы более личными, когда они оставались вдвоем. Он попытался заговорить с ней о детстве. Но потерпел полное поражение. Она всегда меняла тему разговора. Он надеялся, когда они встретили ее друзей в Королевской академии – он был покорен живостью ее манер, – что, возможно, удача улыбнулась ему. Он надеялся, что она заговорит о них, предложит нанести им визит в гостиницу. Но ничего этого не произошло.
Она закрыла от него свой мир. Он был наказан, думал он, за то, что критиковал ее поведение на балу у сестры. Как страстно он желал, чтобы она снова повела себя так, как в тот раз! И теперь, когда было уже слишком поздно поворачивать назад и что-либо исправлять, он пытался понять, что его тогда так напугало и заставило устыдиться. Она была, как верно сказала тогда, его невестой. Можно было только надеяться, что как муж и жена они будут желанны друг для друга, поскольку остаток жизни они могли получать подобное удовольствие только друг от друга, либо же совсем отказаться от него. Они обнаружили, что желанны друг другу за три недели до свадьбы – и он обвинил ее в распущенности, а себя – в непростительной утрате контроля.
Но было слишком поздно поворачивать назад. И не было возможности повторить то объятие и сделать все по-другому. Она не давала ему ни единого шанса. Она вела себя так безупречно, что иногда ему казалось, что она окружила себя клеткой изо льда.
Снова встретившись с друзьями, он ощутил всю безнадежность собственного брака. Все три пары выдержали выпавшие на их долю испытания и пришли к покою и даже счастью. Кажется невозможным, слишком хорошим, чтобы быть правдой, что подобное может случиться и с ним. И все же вид его друзей заставил его понять, как отчаянно он желает, чтобы воплотилась в жизнь мечта его юности.
Ему хотелось любить ее. И чтобы она любила его. Стать ее самым близким другом. И чтобы она стала его лучшим другом. Прожить в покое и близости остаток своих дней.
Он вспоминал то непонятное ощущение, будто она – потерянная половинка его души, возникшее, когда он обнимал ее. Он, конечно же, ошибался. Они были двумя чужаками, которым придется провести вместе всю жизнь. Они происходили из двух миров, которые лишь изредка соприкасались, но никогда не пересекутся.
Но, возможно, ему удастся облегчить хотя бы ее положение, думал он. Ей, похоже, нравятся его друзья, и те отвечают ей взаимностью. У нее возникла дружба с леди Фрэнсис. Она, должно быть, полюбила детей, раз позволяет им называть себя тетей. И она родилась в деревне. Она должна тосковать по привычной обстановке, проведя три недели в Лондоне, переходя из одной гостиной в другую, из одного бального зала в другой.
– Вы присоединитесь ко мне и мисс Грей на пикнике завтра после обеда в Ричмонд-парке? – спросил он перед тем, как покинуть дом Торнхила. – Вместе с детьми, конечно. Я велю повару приготовить что-нибудь особенно вкусное.
– Будем играть в крикет, – сказал лорд Фрэнсис. – Я захвачу биты, мячи и воротца. Прекрасная идея, Бридж.
– Там много деревьев, чтобы лазать, – добавила леди Фрэнсис и сделала вид, что хмурится. – Особенно для младших, которые смогут забраться на дерево, но вот слезть у них не получится. |