— Землицин Игорь Семеныч, — улыбнулся я.

— Семеныч, значит?

— Значит.

— Ну тогда начнем. Не будем задерживать очередь, — сказала она, отыскав мою фамилию, а потом придвинула мне граненый стакан.

— Я за пустые стаканы браться не привык, — пошутил я.

— А это и не стакан вовсе, — серьезно сказала она.

— А что ж?

— Инструмент проверочный.

— Да что ты? — Я рассмеялся, — я таким инструментом привык перегара добиваться, а никак уж не проверять его наличие.

— А я, — смутилась Маша, — проверю.

— Тонометра тебе не дали, что ли?

— Не дали. В поликлинике сказали, сломался.

— Ну ладно. Не беда, — я взял стакан.

— Дунь в него, пожалуйста, и я…

— Да знаем, — я рассмеялся, — плавали.

Дунув, вернул стакан Маше. Она задумчиво понюхала. Потом еще разок.

— Нету перегара?

— Нету, — заключила она и черкнула в журнале: «допущен».

Когда я сгонял к механику по выпуску Олегычу, и получил путевой лист на мехток, то вернулся к Маше, чтобы та расписалась в нем и поставила печать.

— Фадина, — спросил я, — а не работал ли у тебя кто из родственников здесь? На гараже?

Девушка оторвала взгляд от бланка путевого листа, подняла на меня глаза.

— Работал. А что?

— И кем же тебе был Андрей Фадин? Дед поди?

Я вспомнил одного из умерших в Белке шоферов, о которых мне рассказывал завгар. Именно одним из них и был Андрей Фадин.

Светлокожее лицо девушки потемнело. Уголки губ было поползли вниз, но она тут же вернула их обратно. Взяла себя в руки.

— Да. Деда это мой был.

— Вот как. Слушай, а что-то я тебя раньше не видал нигде.

И тогда Маша рассказала, что училась она в Армавире и жила там в общежитии. А теперь, перед выпуском, ее направили сюда, в Красную. Поселилась она теперь в родительском доме, с бабушкой по имени Клава и работает в поликлинике. Как пройдет практику, выпустится, то тут и останется.

А родилась она тоже в Красной. Растил Ее дед Андрей с бабой Клавой. Но пока Маша училась, дед умер на работе. И осталась у нее из семьи только старенькая бабушка.

Заметив, как притихли все в очереди, и даже не возмущались, что я задерживаю, я обернулся к шоферам, сказал:

— А вы чего уши греете?

Все замешкались, загалдели, делая вид, что не слушают.

— Не страшно только со старенькой бабушкой-то жить? — Спросил я, принимая у Маши путевой лист, — это ж, выходит, все на твоих плечах держится.

— Нет! — Решительно сказала она, а потом замялась, опустила глаза, — правда… Иногда бывает…

— Ну теперь не страшно будет, потому как я за тобой присматривать стану.

— Это как же? — Смутилась Маша еще сильнее.

— А вот увидишь, — сказал я, улыбаясь, — Напиши мне, — я вернул ей лист, — на обратной стороне, где живешь. Буду в гости заезжать.

Маша несколько мгновений в нерешительности помяла в руках карандаш. Потом все же вывела красивым почерком адрес.

— Спасибо, — сказала я, — заеду.

— Я, если не дежурю, — смутилась Маша, — бываю дома к шести вечера.

— Отлично! Ну, бывай! Будет кто обижать — кликай.