— Никогда не видел звезды в телескоп, — искренне признался Перепелкин. — Но думаю, все впереди. А там — на крыше, часто ребята гуляют?

— Да постоянно, — беспечно отозвалась Лена. — Вы увидите. Банок там из-под пива, мусора — куча. В телескоп всем интересно поглазеть. И вааще, на крыше посидеть, потискаться — так романтично… У нас примета — если свиданка на крыше, так точно после в койку полезут.

Алексей Викторович внутренне передернулся. Хоть он и не был красной девицей, но такие выражения его коробили.

— Лен, — произнес он доверительным баритоном, — что же получается? Моему коллеге Игорю Мушкину тоже кто-то назначил свидание на крыше?

— Вот это я не знаю, — в голосе Лены звучала готовность, но тонкий слух Перепелкина уловил в этой готовности нрочитость. — Но я точно знаю, что примерно в то время, когда ваш товарищ упал с крыши, там должна была находиться одна из наших артисток. И один наш артист.

— Да вы просто кладезь информации для следствия, — радостно произнес Перепелкин. — С вашего позволения, вы меня проводите на крышу, а по дороге все расскажете…

2

«Не верь дневному свету,

Не верь звезде ночей…»

На душе у Барчука было гадко. Так он не чувствовал себя давно. С тех пор, как пятнадцатилетним пацаном перепил у деда самогонки, а на следующий день безумно трещала голова и хотелось повеситься. Вот и сейчас тоже. И голова трещала, и повеситься хотелось. Кому расскажи — популярный артист, не бедный человек, принц богемной тусовки, один из «секс-символов» России и ближайших заграниц, любимец публики, особенно женской ее половины, повеситься хочет. Какого, спрашивается, ему рожна не хватает? «Такого рожна и не хватает, — сказал он себе, — что я не сволочь, не подлец и не проститутка. И за гроши не продавался, когда считал, что маячит перспектива окунуться в дерьмо. А что теперь? Эта перспектива уже нарисовалась или еще нет?»

После разговора в «ботаническом саду» Марфа позвала его к себе в номер. А потом — просто и буднично — в постель. И он пошел. И в номер, и в постель. Перед постелью была выпита бутылка виски. На трезвую голову Григорий даже прикоснуться к Марфе в эти дни не решился бы. Да и после выпитого им виски ей пришлось проявить инициативу, чтобы он начал вспоминать основы любовного искусства. Непостижимая все-таки женщина — Марфа. Барчук искренне ее не понимал. Несколько дней назад убили ее мужа. Ладно, она работу не забросила после этой трагедии. Но ведь не забросила она и других радостей жизни. «Может быть, я слишком консервативен, — думал Барчук. — Может быть, это глупый предрассудок — считать, что после смерти любимого супруга вдова должна быть безутешной и носить траур со всеми вытекающими отсюда последствиями. Может быть, Гертруда — вполне нормальная женщина, вопреки занудному морализаторству шекспироведов и моим замшелым взглядам».

Через некоторое время после мучительных раздумий за утренней чашкой кофе он признался себе, что на самом деле проблема заключалась вовсе не в Марфе. Проблема заключалась в нем, Грише Барчуке — сердцееде и жизнелюбе. Он был влюблен и не видел в ней ни малейшего изъяна — и когда она перед окружающими корчила злыдню, и когда, распустив шелковистые каштановые волосы, ласково-задумчиво смотрела на него, и когда жаловалась своим низким, грудным голосом на то, как трудно ей жить в гармонии с собой и миром, как жаждет она совершенства во всем, и как оно недостижимо… Пока Вениамин был жив, Григорий терзался нешуточной ревностью.