Лист заявил, что и сам не помнит. Но Шопен с прежней серьезностью повторил:

– Вы, графиня, выразили надежду и даже уверенность, что когда-нибудь композиторы дойдут до такого совершенства, что станут музыкальными средствами изображать… столы.

– А также и стулья, – вставил Гиллер.

– Нет, о стульях графиня ничего не сказала, – вмешался Феликс Мендельсон, – надо быть точным, Гиллер!

– Благодарю вас за заступничество! – отрезала графиня. – Вы все сводите к простому и грубому. Это легче всего. А я вам говорю, что музыке все доступно. Если она в состоянии выразить чувства и даже оттенки чувств, то видимое вокруг – тем более!

– В этом нет никакой надобности, поверьте! – сказал Мендельсон. – А что касается чувств и их оттенков, то, право же, в музыке мы можем судить о них только приблизительно.

– Как приблизительно?

– А так… Мы не можем определить их в точности. Да этого и не надо!

– А я вам докажу!

– Как же вы докажете?

– Мари, прошу вас… – начал было Лист.

– Оставьте, пожалуйста! Это очень важно. Можно угадать все, что музыка выражает, если, конечно, она что-нибудь выражает! – прибавила графиня со смехом.

– Хорошо, проделаем опыт. Я сыграю вам одну миниатюру. Пусть каждый из присутствующих здесь опишет свое впечатление.

– Право, не стоит наслаждение музыкой превращать в какое-то «petit jeu»! – с досадой сказал Лист.

Но графине понравилось предложение Мендельсона, и она велела ему играть.

Мендельсон сыграл небольшую пьесу. Графиня попросила повторить ее. Мендельсон повторил. Лицо графини было торжественно-серьезно. На лбу вспухла морщина.

– По-моему, это сновидение: девушке снится античный бог.

– А почему не просто красивый юноша? – поддразнил Гиллер. Лист заметил, нахмурясь:

– Мне кажется, это все равно!

– А вы что здесь слышите? – обратилась графиня к Гиллеру.

– Ей-богу, пьеса так хороша, что даже и говорить не хочется!

– Есть что-то детское в этом споре, – проворчал Лист, с явным неудовольствием взглянув на графиню.

– Постойте! Что бы ни говорили здесь, я уверена, что это пьеса любовного содержания!

Это объявила Дельфина Жирарден, писательница, которую привела графиня.

– Ну, кто еще? – воззвал Мендельсон. Графиня д'Агу взглянула на Шопена, но Шопен молчал.

– Если вам угодно, – сказал Гиллер, – то с некоторой натяжкой можно допустить следующее: человек играет на гитаре что-то жалобное – вот и все!

– Нет, вы этого не думаете! Вы это сочинили назло мне!

– Уверяю вас, графиня!

– Ну, хорошо, – Мендельсон решил положить конец спору, – я помирю вас! Поскольку автор я сам, мне лучше всех известно, что я хотел выразить.

– Так скажите же!

– Ну, так вот: это называется «Песнь венецианского гондольера!»

– Значит, прав я! – воскликнул Гиллер.

– А о чем он поет? – спросила Жирарден.

– Бог его знает! О чем хочет, о том и поет! Но графиня не смутилась.

– Очень хорошо. Пусть так. Стало быть, вы хотели выразить нечто спокойное и поэтичное…

– Вот именно, нечто! – подчеркнул Гиллер.

– Есть много оттенков спокойного и поэтичного, – сказал Мендельсон.