Глава двенадцатая

– Я хотела бы жить в Париже, – заявила Марыня, – но только не всегда. Хорошо было бы: в Париже– зимой, а летом – в Польше!

– Ишь чего захотела! – воскликнул Казимеж.

– Нет, мне нравится в Польше и зимой, – сказал Фридерик. – Я помню сани с бубенчиками, рождество. В один из мрачных часов моей жизни я вспоминал все это. Я был далеко от дома, в Вене, в соборе… Вот после этого я написал скерцо.

– Но почему же только скерцо? – спросила Мария. – А остальные части?

Она знала, что в сонате и симфонии скерцо было одной из частей, обычно второй.

– Нет, это не соната, – ответил Шопен, – это самостоятельная форма. Какой-то вихрь образов… А средняя часть-песня. Это было как раз в сочельник. Я был одинок до отчаяния. И вдруг…

Охваченный воспоминанием, он рассказал про свое видение в соборе.

Юзя Водзиньская, которая читала книгу, внезапно подняла голову и спросила:

– Что же было дальше?

– Увы, прекрасная картина вскоре исчезла, и мне стало еще тяжелее.

Должно быть, ему очень хотелось сыграть это. Мария сказала:

– Покажите нам.

Он играл, переживая все сызнова: одинокую ночь в соборе святого Стефана, темноту и внезапное видение– свою семью за праздничным столом.

Но когда средняя часть – колядка – кончилась, он вернулся к действительности и в конце раздался шестикратно повторяемый крик боли: шесть резких диссонирующих аккордов, которые должны были знаменовать этот мучительный переход, – пани Водзиньская вздрогнула и Марыня также. Фридерик заметил это и скомкал конец.

– Это чудесно! – сказала Мария. («Вариация слова «прелестно».) А средняя часть очень… певуча.

(«Слава богу, кажется, подходит!») Только зачем эти пронзительные аккорды? Это слишком. Видите, мама даже испугалась. А вообще я с удовольствием слушала…

«Средняя часть певуча…» Поняла ли она, что значит для него эта колядка? И как он связывает ее теперь со своей любовью?

– Мне кажется, Фрицек, это не лучшая твоя вещь, – сказала пани Тереза, – у тебя такой изящный вкус – и вдруг эти ужасные аккорды! По-моему, ты должен их убрать!

– Ах, мама, пан Фридерик сам знает, что ему делать! – вмешалась Мария. – Но это действительно немного резко.

Потом уже, приведя его в свою комнату, она пожелала смягчить боль, нанесенную его самолюбию. Она протянула ему сверток. Это был его портрет.

– Я сняла его с мольберта. Посмотрите. Я сейчас разверну.

Смеркалось, он взглянул на портрет.

– Спасибо, – сказал он тихо. – Очень похоже.

– Мне тоже так кажется. Не забывайте, что это работа любительницы. Но узнать можно. Я добросовестно трудилась…

– Мария! – начал он вдруг, – я должен сказать вам…

Она взяла из его рук портрет и положила его на столик.

– Я знаю, – сказала она. Но тут же замолчала.

– Марыня, неужели ты плачешь? – Он протянул к ней руки.

– Да. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Видите ли, это не от меня зависит. Мы писали отцу. И он прислал нам громовой ответ. Но не будем отчаиваться, он меня так любит! Я почти уверена, что добьюсь своего!

– Ах, Марыня, одно твое слово!

– Оно так много значит для вас? Хорошо! Она подошла к двери и позвала:

– Мама!

Пани Тереза вошла не сразу.