Однако я не двигаюсь с места; сижу скрючившись в кустах и делаю вид, что веду, как всегда, наблюдение, а сам жду не дождусь Кита: хоть бы он пришел, его храбрости хватит на двоих. После ночных кошмаров тьма в тоннеле пугает больше прежнего. Я уверен, что у выхода передо мной возникнет x – неизвестное, мрачный тип с замаскированным лицом, он направится прямо ко мне из заросших зеленью Закоулков… Или еще хуже: я услышу за спиной гулко отдающиеся в тоннеле шаги…

Сколько же в жизни вещей, которые мы воспринимаем как своеобразные испытания. Если ты мальчик, мечтающий вырасти настоящим мужчиной, то по десять раз на дню тебе приходится собираться с духом и, делая над собой огромное усилие, демонстрировать отвагу, которой у тебя нет и в помине. По десять раз на дню тебя охватывает ужас при мысли, что ты опять проявишь слабость, трусость, безволие и полную непригодность к высокому званию мужчины. Это похоже на кампанию «Вклад в оборону» – то же вечное напряжение, то же чувство вины, оттого что делаешь слишком мало. Бремя «Вклада в оборону» висело над нами на протяжении всей Войны; та Война и бесконечные экзамены, которые сдаешь все детство, останутся с тобой навсегда.

Я вынимаю из сундучка тетрадь наблюдений. Вот запись, оборванная несколько дней назад: «Семнадцать ноль-ноль. Входит в…» Надо хотя бы закончить фразу и внести в журнал последние данные. Пока я ищу двуцветный карандаш, до меня доносится знакомый шорох, от которого на душе сразу становится легче: под ветками в наше укрытие ползет Кит. Сердце у меня радостно екает. Теперь все будет хорошо.

Но это не Кит.

– А я знала, что ты тут один играешь, – говорит Барбара Беррилл. – У меня есть секретный способ, как за вами подсматривать.

Опешив от ее вопиющей наглости, я теряю дар речи. А она усаживается на землю и, обхватив коленки руками, насмешливо ухмыляется во весь рот; по всему видно: она чувствует себя легко и непринужденно. На ней летнее школьное платьице с пышными рукавчиками, на груди болтается школьный кошелек из пупырчатой синей кожи, который защелкивается блестящим синим замочком. От пупырчатой кожи и блестящего замочка веет особым, чисто девчачьим самодовольством, которое раздражает меня больше, чем ее непрошеное вторжение.

– Сюда никому хода нет! – выкрикиваю я наконец. – Только мне и Киту!

Она по-прежнему сидит и как ни в чем не бывало ухмыляется:

– А ты ведь не заметил, что я за тобой слежу, правда?

– Нет, заметил.

– А вот и не заметил.

– Слушай, посторонним сюда ходить нельзя. Это частное владение.

– Никакое не частное. Это сад мисс Даррант, а она умерла. Зайти сюда может любой, кому вздумается.

Я тычу пальцем в табличку, мимо которой Барбара только что проползла:

– Ты что, читать не умеешь?

Она оборачивается:

– А что такое «Баз. Фход васприщен»?

– «База. Вход воспрещен»:

– Здесь написано «Баз. Фход васприщен».

Я корчусь от стыда за Кита и тупо повторяю:

– Написано «База. Вход воспрещен».

– Неправда. И потом, очень глупо писать про баз; всякому и без слов видно, что это баз.

– Сама ты глупая, талдычишь какую-то чушь.

– Это «баз», по-твоему, чушь? – спрашивает она и, опустив подбородок на колени, внимательно смотрит на меня.

До нее только теперь дошло, что мое невежество отнюдь не ограничивается орфографической безграмотностью.

Но и я уже начеку. Стало быть, слово «баз» что-то такое значит…

– Выходит, ты не знаешь, что такое «баз»? – тихонько спрашивает Барбара.