Инструктор, майор Селезнев, под чье начало попал Пшенкин, наотрез отказался с ним летать. Николай подумал, что нашла коса на камень — оба горячие, неуступчивые, имеющие свои достоинства: Селезнев в училище пять лет был инструктором, выпустил более двух десятков летчиков, Пшенкин в Афганистане воевал, — решил сам вывозить капитана… и покаялся. Почти две вывозные программы ухлопал на летчика, а толку — с гулькин нос; аттестовать Пшенкина на командира экипажа Николаю не позволяла совесть. Селезнев, правда, сказал недавно: «Да черт с ним, пусть уезжает от нас, захочет жить, научится». Научится ли?

Они делали четвертый заход на полигон. Впереди внизу среди желтых бурунов песка уже различались макеты пулеметных гнезд, орудий, ракетных комплексов. Пшенкин нацелил на них нос вертолета. И сразу ощутились рывки по высоте и курсу, мишени запрыгали в объективе прицела, словно боевая машина закапризничала и, как необъезженная лошадь, стремится вырваться из упряжки.

— Спокойнее, спокойнее, — посоветовал Николай. — Не дергайте ручкой управления и педалями, держите их на месте. Нацелили на мишени и ждите момента, когда следует нажать на гашетку.

Пшенкин послушался, но стала падать скорость полета, и мишень снова поползла к верхнему обрезу прицела.

— Скорость, скоростенку не упускайте, — подсказал Николай, и в тот же миг глухо зарокотал пулемет. Фонтанчики разрывов снарядов заплясали далеко от мишени.

Николай грустно вздохнул и не вмешивался до тех пор, пока не прозвучал последний выстрел.

— Пошли домой.

Руководитель стрельб на полигоне с ехидцей прокомментировал:

— Ну даешь, Ноль полсотни третий. Всех варанов по пустыне разогнал…

Когда вернулись на аэродром и вышли из вертолета, Николай сказал с укоризной:

— Как же вы воевали в Афганистане?

Глаза Пшенкина вспыхнули негодованием, губы вытянулись в нитку и задрожали.

— А вы слетайте туда и спросите… Поучать, конечно, легче, чем воевать.

Николай проглотил горькую пилюлю: впредь знай, что говорить, кому и когда; упрекать в том, чего не знаешь, просто безнравственно…

— Спасибо за подсказку, — ответил он примирительно. — Разумеется, слетаю. Не затем, конечно, чтобы о вас спрашивать, а себя проверить. Может, вы и правы — поучать легче, чем воевать. Но, сами понимаете, с такими оценками я не могу аттестовать вас на командира экипажа. Может, вам и не надо это? Вы успешно справлялись с обязанностями летчика-штурмана и, я думаю, будете неплохим штурманом звена.

— Штурманом звена я мог стать без ваших курсов, сразу после госпиталя.

— Вы можете предъявить претензии к обучению? Не согласны с методикой, с программой?

Пшенкин помолчал, злость из глаз исчезла.

— Простите, вы тут ни при чем. Я не решался сказать вам: после ранения у меня часто голова болит, особенно в полете, когда требуется умственное и нервное напряжение.

— К врачу не обращались?

— Что вы — сразу спишут!

— Но это все-таки лучше, чем подвергать свою жизнь и жизнь подчиненных опасности.

Пшенкин опустил голову.

— Не летать для меня — значит не жить.

Откровение летчика, человека трудного и непокладистого, и признание им своей неправоты не обрадовало Николая.