— А в чем порча-то? — шепотом спросил Генхард. — Вы уж мне расскажите о себе-то. Я ж с вами, страхолюдами, жить теперь буду. Это ж как дико-то мне! Да у меня мурашки по коже в два слоя пляшут, а вы мне сразу дел навешать хотите!

— Тебе достаточно знать наши имена. Меня зовут Астре. Это Сиина, Рори, Марх, Яни, Дорри и Тилли. Вон там Бусинка прячется. Илана ты уже знаешь.

— А эти… проклятия у вас какие?

— У меня и Тилли — совесть. Марх и Дорри — правда, Сиина и Бусинка — страх, Рори и Яни — сочувствие, Илан — доверие.

— Доверие? — переспросил мальчишка.

— Верю всему, что скажут, — простодушно отозвался резчик по дереву. — Вот поэтому мне все время попадает. То изобьют, то заведут не туда, то обсчитают, то обворуют. Я сплошное несчастье.

— Не говори ерунды, — нахмурилась Сиина.

— А су… со… чувствие, это что за проклятье такое?

— Это у тех, кто ревет над каждым дохлым тараканом, — отмахнулся Марх и тут же получил тычок остреньким локтем Яни.

— Дурак, — надулась она. — Не все же такие! Вот я не такая!

— Ага, а кто утром по кролику слезами умывался?

— Но это же не таракан! Тараканы противные! И мне их не жалко!

— Яни!

— Ну, если только чуточку… на одну слезинку.

— Странный вы народ, — проговорил Генхард, сутулясь. — Я и слов-то ваших заумных не понимаю.

— Поживешь-поймешь, — отрезал Астре. — Твоя работа тебе ясна?

— И ясна! Я знаешь, как торговаться умею? Знаешь? Да мне вместо кусочка хлеба каравай за ту же цену отдают!

— Привирает конечно, — хмыкнул Марх. — Но доля правды в этом есть.

— А ты чего все время меня чернишь-то? Чего чернишь? — Мальчишка сжал руки в кулаки. — Откуда тебе знать, где я слова не в ту сторону заворачиваю?

— Будешь врать — буду бить, — посуровел Марх. — У меня от вранья уши болят.

— Ох ты, какой нежный! Уши у него болят! А у самого язык колет, как солома голый зад!

Дети, облепившие плачущего Рори, захихикали, оживились. Они не знали об Иремиле. Старшие остались мрачными.

Какое-то время прошло в оцепенении и молчании. Астре рассеянно вертел в руках незаконченную ложку. Рори беззвучно всхлипывал, обняв младших. Марх стоял возле Илана, прикусив губу, чтобы не сболтнуть лишнего. Генхард притих, согревшись у печи. Одна Сиина не находила себе места. Она металась из комнаты в комнату беспокойной тенью. Переставляла чашки на полках, перечищала до блеска натертые кувшины. Зачем-то взялась перетряхивать мешки. Потом налила воды и принялась перемывать пол. Марх, наблюдая за ней, не выдержал. Подошел, отобрал тряпку, отвел сестру за ширму и прижал к груди.

— Хватит уже, — сказал он тихо. — Поплачь.

Девушка мелко задрожала и вдруг вцепилась в Марха, прильнула изо всех сил. По шрамам на щеках одна за другой покатились скудные слезы.

— Что теперь делать? Что же нам теперь делать?

— Сначала поплачь и успокойся. У тебя еще мы есть.

Сиина судорожно вздохнула и замерла. Ее снова кольнуло предчувствие. Липкий комок в груди разросся.

— Что-то случится, — шепнула она.

Тишину прорвал оглушительный треск. Сиина вздрогнула и обернулась. В сенях скрипели половицы под топотом шагов. Звякали бутыли и стеклянные плошки на полках. Марх оттолкнул сестру, схватился за лук. Внутренняя дверь дрогнула от мощного толчка. Рори неуклюже подскочил, бросился к столу, надеясь закрыть проход. Снова удар.