А она могла высказать всё жестом или взглядом. Какими живыми были её руки! Она подрезала розовые кусты, бушевала, возясь с бакалейными товарами, заботливо сворачивала просмолённые отрезы чёрной бумаги, предназначенные для того, чтобы законопатить окна. Она без умолку болтала, подзывала кошку, украдкой оглядывала моего исхудавшего отца, обнюхивала, легко касаясь, мои длинные косы, чтобы убедиться, что я их мою, мои волосы… Однажды, разматывая клубок поблёскивавшей золотой проволоки, она вдруг заметила за тюлевой занавеской задохнувшийся меж оконными створками, опустивший голову, оборванный, но ещё дышавший стебель герани. И только что размотанная золотая проволока тут же двадцать раз обвилась вокруг больного стебля, поддерживая аккуратную картонную шину, – вывих был вправлен… Я трепетала, я содрогалась от мучительной ревности – а ведь я всего-то сподобилась увидеть тень поэтического отзвука, малую толику великого волшебства, скреплённого золотой печатью…

Чтобы быть законченной провинциалкой, ей не хватало зуда всеобщего шельмования. Дух критицизма представал в ней бодрым, но непостоянным, юрким и весело-задиристым, как молодая ящерица. На лету схватывая все глупости и несуразности, она.

словно молния, озаряла тёмные глубины и, сея искры, оглядывала узкие горловины сердец.

– Я вся красная, да? – спрашивала она, выходя из чьей-нибудь души, похожей на тесный удушливый коридор.

Она действительно бывала вся красная. Подлинные прорицательницы, выныривая из мрачноватой пропасти чужих душ, зачастую долго не могут отдышаться. Нередко я видела, как после самого обычного визита она, вся тёмно-вишнёвая, бросалась без сил в большое старинное кресло, обитое зелёным репсом.

– Ох эти Вивене!.. Как я устала… Боже мой, ну и Вивене!

– Да что они тебе сделали, мама?

Я возвращалась из школы и оскаливала маленькие челюсти, подобные двум полумесяцам, видя приготовленную для меня горбушку свежего хлеба, намазанную маслом и малиновым желе…

– Как что сделали? Да просто пришли. Что они могли сделать ещё хуже? Двое молодожёнов в пору свадебных визитов, предводительствуемые мамашей Вивене!.. Ох эти Вивене!

Мне она больше ничего не говорила – всё остальное я слышала, когда возвращался отец.

– Вот как, – горячилась моя мать, – уже четыре дня как они муж и жена! Это же неприлично, тьфу! Если люди женаты всего четыре дня, принято этого стесняться, это не треплется на улицах, не выставляется напоказ в гостиных, а у них ещё мать занимается тем, что всё это афиширует… Ты что, смеёшься? Совсем стыд потерял! Я до сих пор ещё краснею, как вспомню эту четыре дня как женщину. Она-то хоть стеснялась! Вид такой, словно потеряла юбку или села на свежевыкрашенную скамейку. Но вот муж… Кошмар просто. Ногти как у убийцы, а глазёнки не отрываются от её больших глаз. Он из тех мужчин, у которых хорошая память на цифры, которые солгут не моргнув глазом, а после полудня у них всегда жажда, что говорит о плохом желудке и склочном характере.

– Ба-бах! – хлопал в ладоши мой отец.

Вскоре наступал мой черёд – я добивалась разрешения носить летние гольфы.

– И когда ты перестанешь подражать во всём Ми-ми Антонен, едва она приезжает на каникулы к бабушке? Мими Антонен – парижанка, и ты туда же. Пускай парижские девчонки показывают летом свои тощие палки без чулок, а зимой – слишком короткие штанишки и жалкие красные комочки вместо ягодиц. Им там всё нипочём – парижским мамашам стоит только разок обернуть вокруг шеи своих девочек белоснежную монголку, и те уже не простужаются! Ну, в сильный мороз, конечно, ещё шапочка в тон. А вот в одиннадцать лет гольфы носить рано! С твоими-то икрами! Уж такую я тебя уродила! Да тебе же в них только на проволоке плясать, не хватает только жестяной плошки, чтобы монеты бросали!

Так она говаривала, не стесняясь в выражениях и почти не расставаясь с вечной своей амуницией, под которой я подразумеваю две пары «стеклянных глаз», карманный ножик, часто платяную щётку, секатор и старые рукавицы, а иногда ивовый жезл, который цвёл у неё в руках, хоть то была всего лишь трёхлопастная ракетка, служившая для выбивания пыли из мебели и гардин и называвшаяся выбивалкой.