— Позвольте вам напомнить, что я здесь выступаю не как францисканец, а как следователь, которому поручили это дело даже против моей воли. На самом же деле моя душа стремится вглубь этих лесов, чтобы нести туземцам слово Божие.

— Как это, должно быть, печально: знать, какие великие дела ждут вас за пределами этих стен, и при этом запереть себя них, разбирая всякие мелкие дрязги, порожденные чьей-то злобой, завистью или непомерным честолюбием, — вздохнула донья Мариана Монтенегро. — Можете ли вы хоть теперь сказать, кто же обвинил меня в этих деяниях и каковы были его мотивы?

— К сожалению, не могу.

— Смогу ли я когда-нибудь это узнать?

— Не из моих уст.

В действительности она узнала об этом очень скоро, и не из уст зловонного монашка, а из уст самого обвинителя. Наконец-то немка узнала его имя, а также мотивы его поступка, ставшего причиной всех ее бед. Однажды вечером, через неделю после этого разговора, сидя в своей камере перед зажженной свечой, она неожиданно услышала скрип открываемой двери. Обернувшись в тревоге, она увидела, как в темницу вошел человек, плохо различимый в тусклом пламени свечи.

— Что случилось? — спросила она. — Кто вы и что вам нужно в моей камере посреди ночи?

— Не беспокойтесь, сеньора, — ответил лейтенант Педраса, стараясь говорить как можно тише. — Я офицер караула и не собираюсь причинять вам зла.

— И в чем причина тайного визита?

— Если они узнают, почему я здесь, моя жизнь окажется в большой опасности, — он поднял свечу, чтобы лучше видеть лицо заключенной. — Но прежде чем я расскажу вам об этом деле, я бы хотел, чтобы вы поклялись, кто никому не скажете ни единого слова о том, что сейчас услышите.

Одиночество и изоляция стали уже совершенно невыносимыми, а потому нужно ли говорить, что бедная женщина, всеми на свете забытая и покинутая, готова была согласиться на любые условия, едва перед ней забрезжил лучик надежды.

— О каком деле вы говорите? — спросила она.

— Вас хочет навестить один человек, пожелавший остаться неизвестным.

— И кто же он?

— Я не могу вам этого сказать. Так вы клянетесь, что никому ничего не расскажете?

— Клянусь.

— Ну хорошо.

Педраса обернулся в сторону человека, ожидавшего снаружи, и жестом велел ему войти. В камеру шагнул не кто иной, как Бальтасар Гарроте по прозвищу Турок, и бросился на колени перед доньей Марианой Монтенегро, а Сьенфуэгос по-прежнему оставался за дверью, искусно прячась в тени.

Несомненно, немка испытала глубокое разочарование, не обнаружив в лице наемника ни единой знакомой черты. Мгновение она помедлила, вглядываясь в его лицо, после чего угрюмо спросила:

— Кто вы такой, и что вам от меня нужно?

— Я вас обвинил и теперь жажду вымолить прощение.

— Прощение? — изумилась Ингрид Грасс. — Почему я должна прощать человека, который причинил мне столько зла без причины? Уходите с глаз моих!

— Прошу вас, сеньора!

— Повторяю, уходите! Гореть вам в аду! Вы хоть понимаете, сколько зла причинили? И не только мне, но и ни в чем не повинному существу, которому еще только предстоит родиться на свет. Убирайтесь отсюда!

Обескураженный Бальтасар Гарроте сперва растерялся, но вскоре пришел в себя и бросился перед ней на колени, пытаясь обнять ее ноги.

— Ради всего святого, сеньора! — прорыдал он в отчаянии. — Ради вашего ребенка, которого вы носите под сердцем! Простите меня, или мне придется вечно гореть в аду!

— Значит, так тому и быть! — воскликнула она, взглянув на Педрасу. — Убирайтесь с глаз моих, или я нарушу клятву!

Услышав эти слова, Сьенфуэгос решил вмешаться; по-прежнему не двигаясь с места и пряча в тени лицо, он произнес с удивительным спокойствием в голосе, стараясь справиться с охватившим его волнением:

— Я не знаю вас, и вы никогда не видели меня.