прошептал где-то в лепестках голос призрака Сергея Петровича.

Лена обернулась, ища его взглядом — и нашла. Темный силуэт, прислонившийся к яблони.

продолжила она, пытаясь изобразить голосом легкую насмешку… Но, конечно, ничего изобразить не удалось: фраза прозвучала просто устало.

— Поздравляю, Лена… Вот она, эта страна, перед вами… Осталось только принять ее или отвергнуть.

— Уж больно эта страна грустная…

— Вам так показалось? — в голосе призрака послышалось удивление. — Никакая страна не может быть грустной. Ее такой делают люди. Если вы хотите грустить, вы будете делать это. Но я бы не советовал.

— А вам самому… весело?

— Иногда — да. Иногда нет. Все как в жизни… Ну ладно, мне пора бежать. У меня еще чертова прорва дел.

Интересно, какие дела могут быть у призрака? Лена только пожала плечами и побрела куда глаза глядят. Искать свой дом почему-то не очень-то и хотелось. Хотелось рухнуть под кустик прямо тут и заснуть, а проснуться уже дома. И забыть обо всем, как забывают сны. Неужели, неужели все действительно взаправду? Как правда может быть такой пугающе нереальной?

Как хорошо было бы вот так идти по аллеям маленького, утопающего в цветах городка у реки… не одной. Чтобы рядом шагал знакомый парень с пушистыми темными волосами, и поправлял бы челку левой рукой, и чуть кривил бы губы на ее попытки пошутить. Как там у того же Гумилева?

У Сергея не была светлой улыбки. У него вообще не было улыбки — так, усмешка уголком рта, горькая и властная. И он никогда не здоровался. И на ребенка мало походил — напротив, всегда был очень спокойным, уверенным. Но когда Лена думала о нем, ей представлялся всегда именно таким, как в стихотворении: тонкий мальчик над пропастью, пронзенный лунным лучом, словно смычком… В его глазах — ожившая сказка и темный сон. Как можно его не любить, и как можно было не наблюдать за ним, сидящим у окна, раскрытого или закрытого, смотря по сезону, и что-то пишущим… Даже пока она не знала его имени, даже пока она не видела его вблизи и не слышала звуков его чуть хрипловатого голоса, он уже покорял ее воображение — одной своей черной сосредоточенностью и неподвижностью.

Она всегда думала: почему он так пунктуален? Чем он занимается каждый вечер с пяти до семи? Что пишет в одинаковых синих тетрадках?

Лена не могла вообразить. Почему-то ей казалось, что в них — одни только белые линованные листы… десятки тетрадей с белыми листами, которые тихо дремлют у него в шкафу. Он ничего в них не пишет — просто водит ручкой по бумаге. Глупость, конечно. Но мысли о нем всегда скатываются в пустоту. Это любовь или обреченность?

— Лена!

Она обернулась.

Высокая женщина лет сорока-пятидесяти стояла в тени ближайшей яблони и внимательно смотрела на девушку.

— Вы ведь Лена, да? — спросила она строгим «учительским» голосом. — Красносвободцева?

Тени на ее лице причудливо плясали, когда она говорила, оставляя на виду только высокий, удивительно светлый лоб и твердый подбородок. Остальное было как в маске, но в маске не с маскарада, а, скорее уж, из древнегреческой трагедии.

— Да.

В другой раз Лена покраснела бы, услышав свою фамилию, но сейчас, когда божественные ритмы чужих стихов еще стекали с ее губ, когда ночь еще не закончилась, а позади густым черным шлейфом расплескалась ледяная темнота, в которой она едва не осталась навсегда — о нет, теперь совсем не время было смущаться.

— Почему не ложитесь спать? Вы ведь очень устали сегодня? Эти два остолопа, наверное, вас совсем замордовали.

Собеседница сделала шаг вперед, и ее лицо стало видно несколько лучше.