Только он сказал это, как зеленое приталенное пальто, всплеснув рукавами, с тихим шорохом обмякло в его руках. На снег рядом упал золотисто-русый («На самом деле волосы у меня не такие красивые, если говорить объективно», — отметила Лена) парик, и пара стеклянных глаз — один желтый, другой зеленый. Желтый покатился по снегу и замер зрачком вниз, зеленый уставился в небо.

Сергей упал на колени в снег, выпустил плащ и заплакал. То есть нет, не заплакал… а завыл, нехорошо и страшно, потому что парни не умеют плакать легко.

— Где ты?! — выдавливал он из себя со всхлипами, со вскриками. — Где ты?! Я слышу твои шаги, я чую твой запах, я знаю, что ты рядом! Где ты?!

Он поднял голову и медленно, отчаянно в своей медлительности оглянулся. Лене было непередаваемо страшно. Она видела сейчас одинокий лес вокруг так, как он его видел, со всеми его болью и ужасом, и особенно сильно от того, что это были и ее собственные боль и ужас. Сердце ее готово было разорваться от горя. Ничего более жуткого, чем этот момент, кажется, с ней не могло случиться.

Их глаза встретились.

— Я здесь!!!! — закричала Лена так громко, как только могла.

Она проснулась от собственного плача. Слезы катились по щекам, не останавливаемые ничем, слезы сделали все лицо мокрым, как будто она только что умылась, или пробежала три километра. Слезы пятнали подушку, слезы стекали на шею, на уши, на руки, вскинутые к щекам. Грудь болела, словно при жизни — Лена не ожидала, что всего за день она так отвыкнет от этого ощущения. Отчаяние, такое дикое отчаяние владело сердцем, что, кажется, с ним нельзя существовать дальше.

Горе, которое приключилось с ней во сне, избыть было невозможно.

«Что это было?» — спросила Лена сама у себя, и… и не получила ответа. Это казалось невозможным, но беда, еще недавно бывшая столь ясной и зримой, оказалась недостижимой совершенно. Будто измученный разум отключился. И у Лены не было никакого желания понукать его вспоминать, да она и не представляла, как можно было бы это сделать.

Она встала, распахнула окно, подставила горячее лицо холодному ветру. Белая яблоня светилась в темноте, как снег… как крик. Какой снег? Какой крик?

Лена вернулась в кровать, закуталась в одеяло, перевернула мокрую подушку и заснула крепко, как спят сильно вымотавшиеся люди.

2. Из мемуаров черного мага

Я полюбил Ольгу в музыкальной школе.

Надо сказать, что меня записали в музыкальную школу, когда я был в пятом классе — родители надеялись хоть как-то поправить ситуацию с моим воспитанием, которая совершенно вышла из-под контроля. Я не пил, не курил, не ругался матом — и вместе с тем я полностью игнорировал все попытки родителей «сделать из меня человека». Я не ездил с отцом на рыбалку — вид отчаянно разевающей рот сырой рыбы наводил на меня тошноту, — отказывался стоять в очередях, потому что мне больше нравилось заниматься своими делами, нежели в течение неопределенно долгого времени выдерживать соседство всех окрестных пенсионерок (не забудьте, стоял 92-й год), затыкал уши, чтобы не слушать длинные дедушкины «фронтовые» рассказы, включал музыку так громко, как мне хотелось (а хотелось мне многого) — в общем, делал все, чтобы стать главным дестабилизирующим фактором в собственной семье. Не помню уже, кому пришла в голову эта идиотская идея со школой, но пришла, и мама отвела меня туда за руку.

Я был уверен, что не стану продолжать этот фарс: необходимо только было как можно быстрее разработать приемлемую комбинацию, как бы освободиться от этого (мой куратор все время подчеркивала, что ребенок обладает куда большей властью в семье, чем это кажется на первый взгляд, так что мое положение полностью зависит от меня самого).