«Пахнет-то как!»

Холодный влажный воздух льётся в лёгкие сладко, как сок со льдом. Впрочем, нет такого фрукта на свете, вкус и аромат которого даже отдалённо напоминал бы этот бодрящий нектар, разлитый между бестревожно чистым небом и пробуждающейся землёй.

«Цвик-цвик... Тень-тень-тень!» – раздается сверху, с голых коричневых веток, и прохладное, чистое, пронзительно-твёрдое эхо птичьего голоса хрустальными шариками летит в небесную даль.

Солнечные лучи щекочут усталый, вечно близорукий от зимнего серого сумрака взгляд, и глаза сперва щурятся, отвыкшие от яркости, а потом начинают мало-помалу наслаждаться. Каблуки без хруста проваливаются в отсыревший снег, блестящий тысячами водянисто-прозрачных крупинок, и невольно понимаешь: зиме конец. Тает зачарованное белое царство, и вместо царапающих щёки иголочек мороза в воздухе носится радостная бесприютность и тревожная свежесть, от которой слёзы пощипывают глаза. Всё вокруг дышит, и я дышу тоже, удивлённо смакуя каждый глоток весенней ясной синевы. Я – одно сплошное дыхание.

Закрываю глаза и слушаю солнце сквозь веки, а слух превращается в зрение, отчётливое, цепкое, новое, передающее истинную суть вещей. Минуя глаза, образы льются сразу в мозг, острые, как льдинки, и свободные от пыльного слоя условностей. Город исчезает, растворяется в море талой воды, остаётся лишь сухой узор голых веток, солнце, птицы и этот запах. Весеннее сознание вытесняет из сердца пену суеты – всё это щепьё и рухлядь, наносной осадок, сор. Горло и зубы ломит от свежести, голос изливается мутным ручьём, а берега нависают льдистыми козырьками над его струями.

Белым пёрышком обоняние щекочут духи, и шлейф строгой изысканности с горьковато-холодящими нотками органично вписывается в общую симфонию запахов. Галантной рукой в белой перчатке с алмазной пуговкой он приглашает весну на танец, и та не может устоять перед этим обаянием.

Перчатки на самом деле чёрные, как и рукава облегающего фигуру Ангела короткого пальто. Воротник зябко приподнят и оберегает мягкие складки кашне – источник элегантного аромата духов. Мне хочется уткнуться в них носом, раздвинуть их пальцами и добраться до шеи: у меня приступ нежности. В отличие от нас, у наших теней на весеннем льду паркового пруда нет ограничений и рамок – они могут целоваться при всех, и неважно, сколько ещё других теней скользит рядом. Я вбираю в лёгкие колдовство солнечного дня, и струйка моего дыхания приводит пространство в движение. Тени начинают вальсировать в зеркальном зале с небесно-синим куполом вместо потолка, в то время как наши руки невинно лежат рядом на перилах мостика. Душа освобождается, вытаивает из мертвенно-зеленоватых полярных торосов и режет сверкающими коньками покрытый водой лёд.

Мне хочется исцелить, изгладить горечь морщинок возле любимых глаз, которые вобрали в себя всю усталость серого весеннего снега. В гулкой, внимательной тишине еловой аллеи голоса птиц звенят серебряными струнами, одетые в светлый холод обертонов; мы просто идём, но тени наших ног сплетаются в чувственном ритме, и мне мерещится густо-янтарный жаркий закат, жемчужная морская пена, мокрый песок и два слившихся в танце силуэта. Это беззаботный край, свободный от тревог и мыслей о кризисах, работе, выживании, угрозах, катастрофах, войнах – тихий уголок личного счастья, где звучит вечное танго.

Снег, смёрзшийся в мелкие кристаллы толчёного стекла, шуршит под ногами. Чинно шагаем под руку мимо киоска, в котором продают тюльпаны.

– Подожди-ка.

Ангел открывает тяжёлую, тугую дверь, а через полминуты белые бутоны зябко жмутся к моему рукаву. Солнце блестит начищенным глянцем на голенищах сапогов и шпорах конных полицейских; из-под форменной шапки на спину одного из них спускается длинный рыжевато-каштановый хвост.