– У консорциума есть название? Он уже существует? – спрашивает Оливер, пока Массингхэм переводит.

– Нет, Оливер, еще нет, – сквозь широкую улыбку цедит Тайгер. – Но если ты проявишь минимум терпения, я уверен, что он появится в самом ближайшем будущем.

Пока продолжается этот мучительный словесный обмен, мучительный для Оливера, ни для кого больше, он вдруг замечает происходящие с ним, неожиданные для него самого изменения. Все время от времени поглядывают на Оливера, но только мудрый взгляд Евгения не отпускает его, зацепился за него, словно корабельный канат. Тянет к себе, испытывая на прочность, оценивая, и, в этом Оливер убежден, оценивая правильно. Ему очевидно благорасположение Евгения. Все еще чужак, он вдруг чувствует, что принимает участие в возобновлении давней и настоящей дружбы. Перед его мысленным взором возникает маленький мальчик в Грузии, который влюблен во все, что окружает его, и этот мальчик – он сам. Его переполняет благодарность за доверие, которого он пока не заслужил. А тем временем Хобэн говорит о крови.

Крови всех типов. Обычной, встречающейся не столь часто, самой редкой. Разрыве между мировым спросом и мировым предложением. Крови всех народов. Стоимости крови, оптом и в розницу, по группам, на медицинских рынках Токио, Парижа, Берлина, Лондона и Нью-Йорка. Говорит о том, как проверять кровь, как отделять хорошую от плохой. Как охлаждать, разливать, замораживать, транспортировать, хранить, высушивать. Рассказывает о нормативных документах, регулирующих импорт крови в основные про-мышленно развитые страны Запада. О стандартах здравоохранения и гигиены. О таможне. Почему он это делает? Почему кровь так увлекла его? Тайгер ненавидит кровь ничуть не меньше табачного дыма. Она конфликтует с его мыслями о бессмертии и противоречит стремлению к порядку. Оливер знает об отвращении, которое отец питает к крови с самого раннего детства, иногда видит в этом признак повышенной впечатлительности, иной раз – проявление слабости. Малейший порез, вид и запах крови, даже упоминание о ней ввергают его в панику. Гассон, шофер Тайгера, едва не вылетел с работы, когда предложил остановиться, чтобы помочь жертвам серьезной автомобильной аварии. Его же работодатель, побледнев, как мел, откинувшись на спинку заднего сиденья, кричал: «Проезжай, проезжай, проезжай!» Однако сегодня, глядя на ликование, отражающееся на его физиономии, когда он слушает Хобэна, знакомящего присутствующих с основными моментами Специального проекта номер три, можно подумать, что кровь он просто обожает. А она льется, как вода из крана, да еще бесплатная вода, спасибо щедрой душе русских доноров, тогда как американские страдальцы выкладывают за пинту по девяносто девять долларов и девяносто девять центов, а мы говорим о полумиллионе пинт в неделю, понятно, Оливер? Хобэн вдруг становится гуманистом. Даже голос меняется, резкость сглаживается, Хобэн ханжески поджимает губки, опускает веки.

– Ужасные кавказские войны последних лет, – он чуть ли не шепчет, – открыли братьям Орловым глаза на недостатки российской системы здравоохранения. В Советском Союзе, увы, нет национальной службы переливания крови, нет программы сбора и распределения крови по большим городам, не налажено ее хранение. Сама идея продажи крови чужда прекрасной советской душе. Советские граждане привыкли сдавать кровь бесплатно и по первому зову, тем самым проявляя сочувствие и демонстрируя патриотизм, но никак, и не дай бог, не на коммерческой основе, – говорит Хобэн, и голос его так анемичен, что Оливер задается вопросом: а не пора ли перелить пинту-другую крови ему самому?

– Например, если Красная армия сражается на каком-то фронте, с призывом сдать кровь к донорам обращаются по радио. В случае национальной трагедии люди выстраиваются в очередь целыми деревнями.