Она почувствовала, как сильные руки Лизы-Марии обняли ее. От них исходило умиротворяющее тепло и сладкий, женский аромат. Мелодичный голос промурлыкал ей на ухо.

— Ничего, ничего, дитя. Не бойся и плачь. Плачь по своему мужчине.

Через некоторое время она выпустила Дайну из своих объятий и, покинув ее, вернулась, неся в руках картонную коробку, одну из тех, в которых продают еду на вынос в китайских ресторанах.

— Вот, — сказала она, вручая коробку Дайне. — Там внутри все, что тебе нужно. Нет, — она накрыла ладонь Дайны своей. Не открывай сейчас. Подожди, пока доберешься до дому. Теперь, дитя, послушай, что тебе надо делать...

Он отдал его Дайне сразу, как только забрался в машину, в которой она приехала в аэропорт.

— Я беспокоился за тебя до тех пор, пока не увидел эту пресс-конференцию по телевизору, — сказал он. — Господи, ну и задала ты им жару. Волны шока, который они испытали, докатились даже до Нью-Йорка. Сейчас тебе отводят в газетах больше места, чем президенту.

Дайна молча прижималась к нему, размышляя, стоит ли рассказывать о своей встрече с Мейером. В конце концов, она решила, что лучше этого не делать. Рубенса возмутило бы чье угодно вмешательство в его жизнь, в том числе и со стороны старика.

Кольцо, представлявшее собой четырехугольный изумруд в широкой платиновой оправе, излучало холодную силу, и, когда Рубенс надел его на палец Дайны, та неожиданно для самой себя расплакалась. «Боже мой, — подумала она, — как я соскучилась по нему!» Однако вместо того чтобы сказать это вслух, она наклонила его голову и прижалась своими губами к его полураскрытому рту. В эту минуту ей хотелось, чтобы их поцелуй длился вечно.

— Ты, конечно, слышал про Монти, — сказала она.

— Да. Это ужасно. Как раз на прошлой неделе я говорил ему, что он слишком много работает.

— Очевидно, это было не все, что ты сказал ему.

— То, что я сказал ему, — возразил Рубенс, — я говорил для его же блага.

— Ты смертельно обидел его, а ведь он считал тебя своим другом.

— Это не имело никакого отношения к нашей дружбе. Это — бизнес. Ему было совершенно незачем распускать слюни перед тобой. Кем он считал себя, черт возьми? Он был всего лишь большим ребенком. Ему следовало бы знать, как позаботиться о себе... — Внезапно он оборвал фразу и отвернулся к окну.

— Рубенс...

— Нет. Нет, черт возьми! — Он оттолкнул ее руку. Голос Рубенса звучал хрипло, и Дайне показалось, что его плечи мелко трясутся, словно он плачет. — Этот идиот не имел права умирать, — он говорил так тихо, что ей приходилось напрягать слух, чтобы разобрать, о чем он говорит. — Боже мой, — грустно прошептал он, — это имеет непосредственное отношение к дружбе. Непосредственное. — Он повернулся, и Дайна увидела, что его глаза покраснели; все остальные следы слез он бесследно уничтожил. — Ладно, почему бы тебе не сказать это и таким образом закончить разговор раз и навсегда?

— Сказать что?

— Что «я же говорила тебе». Я не должен был допустить, чтобы он думал, будто я предал его.