— Где же ты нашел его?

— Действительно, Бог милостив к нам, сиротам! — сказал Мечислав. — Иметь такую покровительницу, как пани Серафима, — он поцеловал руку последней, — и такого друга…

— Как кто? Говори же? — прервала Люся.

— …как достойный доктор Вариус.

Люся побледнела. Хозяйка сжала губы, может быть, ей не понравилась эта близость с Вариусом.

— Что ж такое сделал доктор Вариус?

— Чудо. Исходатайствовал мне разрешение сдать экзамен и держать на доктора раньше срока, так что через два месяца все будет кончено. Получу диплом, место и отдохну.

Он взглянул на сестру, которая, вместо того чтобы разделять его радость, стояла бледная, испуганная, не зная, как скрыть смущение. Она одна поняла, зачем так благородно поступил профессор. Бедняжка старалась улыбнуться, заговорить и не могла.

— Я искренно радуюсь за вас, — отозвалась пани Серафима.

— А я радуюсь и вместе боюсь, — прибавила сестра. — Мечислав после болезни все еще слаб, экстерн потребует чрезмерных занятий и напряжения ума.

— О, я согласен на все, чтоб только покончить с этим! — воскликнул Мечислав. — Хотя бы потом пришлось заболеть снова.

— Зачем же болеть, об этом не должно быть и речи, — сказала пани Серафима. — Люся всего боится. Одна уже радость придает вам силы, а я заранее поздравляю вас с докторским дипломом.

— Слава Богу! — отозвался Мечислав. — Я буду свободен, стану зарабатывать для спокойного существования с сестрой и со студенческой скамьи выйду в свет. Будем независимы.

Он подошел к сестре и поцеловал ее.

— Добрый, честный, неоцененный Вариус! Как он горячо занимался этим, бегал без моего ведома, просил, ручался за меня! О, сердце мое полно признательности к нему!

— Я удивляюсь этому, — прервала вдова. — Разве уже чувствуя суд общественного мнения за многие дела, он решил оправдаться.

— Вы так безжалостно о нем судите, — отозвался Мечислав с упреком.

— Я эхо того, что говорят о нем — не услышите ничего другого.

— О, люди так злы!

— Если действительно он будет вам помогать, как обещает, я сделаюсь его защитницей, — прибавила пани Серафима. — Я иначе не могу этого объяснить, как желанием оправдаться в общественном мнении.

— Стало быть, вы не допускаете, чтоб раз в жизни он мог сделать доброе дело от чистого сердца?

— Потому что характеры всегда логичны, — возразила пани Серафима. — Кто умеет любить, любит, кто зол, тот должен быть злым до конца.

— А светлые минуты, вдохновение, обаяние добра?

— Будем верить в это, пан Мечислав, это утешительно.

— Разве вам нужно утешение? — сказал Мечислав, засмеявшись.

— Конечно, — отвечала, покраснев, вдова, — с моей точки зрения, свет достоин осуждения.

— Это ужасно. А что же мы?

— Вы одни неподсудны, но только вас ведь всего двое.

— Это незаслуженно, — возразил Мечислав, — я не причисляю себя к святым, разве что Люсю.

— В самом деле, — сказала, смеясь, вдова, — и знаете почему? Потому что недоверчивы, холодны и не так искренни, как свойственно молодости.

Люся вскочила со стула.

— О, дорогая моя! — сказала она. — Мечислав не холоден, не неблагодарен, а робок.