Кир, вытесняемый толстой задницей хохла Ляшенко, все же пытается удержаться хотя бы одной ягодицей на сидении скраю.

Он смотрит на сидящего напротив Аширбая. Зрелище не самое приятное, учитывая мрачный облик татарина, но смотреть всё равно больше некуда.

Его взгляд спускается сверху вниз с нелепой синей шапки, к страшному, словно вырубленному топором на коленке, лицу; скользит ниже по безразмерной серой шинели с красными погонами; упирается в руку в нелепой однопалой рукавице, которая держит автомат. Он видит в этом худом, нелепо одетом татарине, самого себя, будто смотрится в зеркало и представляет , что они едут на реальное боевое задание. Только это не может происходить сейчас, в девяностые годы двадцатого столетия. Судя по их одежде и серым сталинским пятиэтажкам, проносящимся за окном автобуса, это сороковые годы, не позднее того.

Наверное их везут для заброски в немецкий тыл. «Нет, пожалуй на разведчиков даже сороковых мы не тянем, – фантазирует Кир, рассматривая Аширбая. – Мы больше походим на штрафбатовцев, которых везут на передовую».

Ретроградную картину, нарисованную в глазах Кира, портят какие то совсем уж игрушечные автоматы. Любивший с детства и интересующийся оружием и всем, что с ним связано, он не находит в этих безделушках ни красоты, ни мощи. По сравнению с прежними моделями «Калашей», цевье и приклад у этих из пластика и калибр меньше. Если это и оружие, то оно больше походит на инструмент, тем самым превращая войну в рутину, а солдат в простых работяг. Кир представляет, как они идут в атаку, путаясь в длинных полах шинелей, и держат наперевес автоматы, больше похожие на палки. Он не может понять, кому могло прийти в голову одевать солдат в такую нелепую форму. Почему шапка должна быть синей, а шинель серой; зачем нужна эта глупая бляха на ремне; почему сапоги должны быть громоздкими и тяжёлыми. Может быть человек, одетый как полное ЧМО, становится более отчаянным в бою, чтобы поскорее быть убитым и не терпеть этот позор. А может, цель такой одежды насмешить противника и тем самым обескуражить его? Все эти вопросы мучают и в то же время отвлекают его от тряски в переполненном автобусе. Сейчас он даже не предполагает чем для него может закончится эта поездка, и какая череда событий будет запущена, благодаря одному нелепому случаю.

***

Они выгружаются на заснеженном поле, утыканном ростовыми мишенями и флажками. Навес из досок, обтянутый сверху брезентухой служит огневой точкой. Под ним наспех расстилают три плащ-палатки. Построив всех в одну шеренгу, Габриэль демонстрирует свои ораторские и педагогические навыки. Он рассказывает об устройстве автомата, дальности стрельбы и прочей хренотени, которую все уже и так прекрасно знают из теории, которую проводит Томилов раз в неделю.

Далее Габриэль переходит к демонстрации самой стрельбы. Он ложится на плащ-палатку, и отклячивает в сторону правую ногу, как будто мостится на бабу.

– Взво̀дите! – он лязгает затвором – Снимаете с предохранителя! – щёлкает чёрным металлическим влажком, – кричите «Рядовой Пупкин к стрельбе готов», прицеливаетесь и стреляете. У вас десять патронов. Вы делаете пять коротких очередей по два патрона. Три очереди по мишеням и две очереди по ростовым фигурам. После того, как отстрелялись, кричите «Рядовой Пупкин стрельбу закончил». Вопросы солдаты!

Общее настороженное молчание говорит о том, что вопросов вроде нет, но и понято далеко не всё.

Их выстраивают в шеренги по трое, и первая тройка сразу же начинает готовиться к стрельбе. Благодаря маленькому росту, Кир оказывается в самом конце строя, и имеет счастливую возможность наблюдать и анализировать действия своих товарищей. Они по очереди ложатся, выкрикивают глупое заклинание, стреляют и бегут снимать свои мишени и вешать новые. Сухие и негромкие выстрелы походят на хлопки китайских питард, и это добавляет Киру еще больше разочарования в новом оружии.