Потом – веселый пир, долгий, как сами зимние ночи.

Каменную фигурку Большой Матери Сьевнар теперь хранил в походной суме. Братья острова долго удивлялись его находке, вертели в руках каменную богиню, задумчиво цокали языками. Кто-то, кажется, Фроди Глазастый, самый искусный островной лучник, припомнил, что встречал похожие изображения далеко в южных землях, куда даже великан Виндлони-Зима не доходит на своих длинных ногах. Однажды он с дружиной своего прежнего ярла забрался в такие теплые места, где волосы сохнут и трещат от палящего солнца, а доспехи сами собой раскаляются как сковорода на огне. Там он видел подобные изображения, оставшиеся от народа, названия которого уже никто не помнил. Но откуда она взялась здесь, на севере? С каких времен хранится в пещере острова? Только боги, пожалуй, знают, пожимал плечами Глазастый. А может быть – великаны, жившие на земле еще до богов. Эти – должны помнить, у них память долгая.

Некрасивая, даже уродливая, с гротескно-преувеличенными бедрами, лоном и грудью, с широким лицом, перечеркнутым глазами-щелочками, статуэтка тем не менее приковывала к себе взгляд. Таила какую-то силу, чувствовал Сьевнар. Поневоле задумаешься о том, что мир не так прост… И, может, там, в глубине веков, все было по-другому. Он помнил свое неожиданное видение в пещере с отравой, часто вспоминал его, словно бы оно должно было ему о чем-то сказать.

Но о чем? Нет, непонятно…

6

Постепенно Сьевнар все больше узнавал о братстве Миствельда, и не переставал удивляться, как разумно устроена жизнь на этом маленьком клочке суши, торчащем посреди моря и неспособном, кажется, прокормить и десяток людей.

Да, на первый взгляд остров был мало пригоден для жизни. Скудная, пустынная почва, пахотной земли почти нет, как нет пастбищ для скота и лесов для охоты. Из всех богатств, делающих земли удобными для поселений, на острове имелись только два источника с пресной, вкусной водой да вокруг многочисленные стаи рыб и гадов морских, издавна пасущихся около островных скал.

Между тем на острове жила и кормилась дружина в почти десять сотен сильных воинов. Если земля не кормит – есть еще море, эта пашня для храбрецов. Островные братья отравлялись на лов практически в любую погоду, закидывали длинные сети, плетенные из ремешков кожи, и редкий день возвращались без богатой добычи. Все остальные припасы доставлялись сюда с побережья на шести больших, неуклюжих баржах-кнарах, постоянно сновавших туда-сюда. Богатая сокровищница Миствельда, постоянно пополняемая набегами, делала братьев острова желанными гостями на любых торжищах. Но на острове все-таки ели больше рыбу, чем хлеб или мясо.

Ярл острова и старшие братья рачительно вели хозяйство. В подземных пещерах острова всегда хранилось вдоволь съестных припасов на случай, если долгие зимние штормы оборвут связь с прибрежными торжищами и сделают невозможной рыбную ловлю.

Конечно, отличий от побережья много. К примеру, старшинство на острове определялось не по родству и даже не по возрасту, а по заслугам. По обычаю общее собрание ратников острова выбирало двенадцать старших братьев, которых все были обязаны слушаться, как слушаются в викинге хольдов. А над всеми стоял ярл Миствельда, его слово было последним.

Ярлы острова, умирая, сами назначали себе преемника, как правило, кого-нибудь из старших братьев.

Гуннар Косильщик, явно благоволивший к новичку, рассказал Сьевнару, что у далеких греков и ромеев это называется демократия – когда люди сами выбирают себе правителя. Слово показалось воину красивым и важным, но, если разобраться, ничего нового. Родичи-поличи, к примеру, тоже выбирали себе походного князя, когда приходило время войны. Правда, шуму и крику было…

Может, демократия – это когда без криков и шума? – размышлял Сьевнар. Но разве может такое быть – чтоб выборы не напоминали торжище? Когда каждый стремится выставить себя в лучшем свете и продать себя подороже – как иначе? Получается, демократия – тот же торг, шуму и свары много, а в результате получаешь гнилье втридорога, определил он для себя.