Далия Трускиновская. Сказка о старой птице
Где-то между тридевятым царством и тридесятым государством была страна. В столице, чтобы развлекать обывателей, завели много всяких забав, в том числе зверинец. Живность собирали долго, везли неведомо откуда, возни с ней было много, и наконец зверинец приобрел такой вид, что не стыдно туда пускать публику и брать деньги за билеты. Посетители приводили детей, показывали им зверей и птиц, сидящих в тесных клетках, а потом, уходя, сердечно благодарили директора зверинца, стоявшего у ворот. Директору этот ритуал нравился. Ведь тот, кто благодарит, ниже того, кого благодарят, — так рассуждал он. И, ощущая свою власть над публикой, он испытывал счастье. Ведь он мог запереть зверинец и никого туда не пускать даже за большие деньги, он мог заставить этих принаряженных родителей с чистенькими малышами горевать и плакать. Как тут не заплачешь — ехали с другого конца страны посмотреть на зверей, и на тебе! Но папы и мамы могли, утерев чадам носы, повести их к другим забавам — к качелям, каруселям и балаганам, где морочили людям головы фокусники и сидела в прозрачной бочке женщина-змея. Так что власть над публикой у директора была какая-то ущербная. А вот власть над животными — абсолютная. Он приказывал — и огромному льву урезали порцию мяса. Он приказывал — и вольер для шустрых мартышек перегораживали, так что зверькам негде было пошевелиться. А когда тигр, которого он ткнул острой палкой, зарычал на него — тигра три дня не кормили. Директор нарочно приходил посмотреть в звериные глаза и насладиться звериной болью. Чем старше становился директор, тем острее была эта странная жажда власти. Он был готов даже новые дорожки для муравьев прокладывать, лишь бы навязать им свою волю. Но безмозглые муравьи бегали, где хотели. И в один прекрасный день… да, именно в один прекрасный день он приказал больше не кормить большую серую птицу, занимавшую целый угол в вольере. Откуда она взялась, никто уже не помнил, табличка с названием породы пропала много лет назад. Сейчас же птица была стара, дряхла и целыми днями неподвижно сидела, нахохлившись и даже не обращая внимания на детей, просовывавших сквозь прутья палочки и веточки. Птицу уже ничто не интересовало, и она даже не пыталась уклониться, когда директор тыкал в нее острой тростью. — Пусть помрет от голода! — решил директор. И велел поставить напротив вольера стул, чтобы смотреть, как помирает старая птица. Он уселся и сказал ей: — Если захочу — прикажу насыпать тебе зерна. Но я этого не захочу. Ты в моей власти, лохматое пернатое чучело. И пусть все это видят и знают! Птица ничего не ответила, только съежилась еще больше. А звери в соседних клетках вздохнули — они догадывались, что их ждет та же участь. Три дня птица сидела голодная, но живая. На четвертый зашевелилась и стала сгребать веточки и соломинки, что валялись на дне вольера. — Никак она гнездо вьет! — удивился старый надзиратель. — Нашла время, — буркнул директор. — А что, если просто свернуть ей шею? И при мысли о том, как хрустнут птичьи позвонки, он засмеялся. Птица действительно смастерила гнездо и уселась посередке. — Какая же ты дура, — сказал ей директор, открыл дверцу вольера и схватил птицу за крыло. Но он тут же отдернул руку — из гнезда выскочил длинный и острый язычок пламени, лизнул старческую рябую кожу и пропал. — Это что еще такое?! — возмутился Директор, дуя на обожженную руку. Гнездо заполыхало, занялись птичьи перья, старая птица обратилась в огненный шар, потом огонь опал, осталась кучка пепла. — Дрянь, — обиженно сказал директор. |
