И он рассказал всё, что с ним случилось.

— Ну, сосед, славные же барыши вы там наторговали, — сказал Пётр, — хорошо примет вас ваша хозяйка! Да сохранит и защитит вас Бог, Да я за десять червонцев не хотел бы быть на вашем месте.

— Хорошо, — сказал Гудбрандт, — дела могли бы принять для меня ещё худший оборот, но теперь я спокоен, и душа моя безмолвствует, Худо ли, хорошо ли я поступил, жена моя не скажет мне ни слова.

— Я слушаю вас, сосед, и удивляюсь вам, но несмотря на всё моё уважение, я не верю ни одному слову из того, что вы говорите.

— Хотите держать, пари, что я говорю правду? — сказал Гудбрандт. — У меня в ящике есть сто червонцев. Я ставлю из них двадцать, хотите вы сделать то же?

— Да, — отвечал Пётр, — и тотчас же, заключив этот договор, друзья вошли в дом Гудбрандта.

Пётр остался за дверью, чтобы услышать, что будут говорить между собою супруги.

— Добрый вечер, моя старушка, — сказал Гудбрандт.

— Добрый вечер, — отвечала добрая женщина, — это ты, мой милый? Слава Богу! Ну, как ты провёл день?

— Ни хорошо, ни худо, — сказал Гудбрандт. — Придя в город, я не нашёл покупщика на нашу корову и променял её на лошадь.

— На лошадь! — сказала жена. — Это хорошая мысль, благодарю тебя от всего сердца. Теперь мы можем ездить в церковь в тележке, как это делают многие другие люди, которые смотрят на нас так свысока и которые нисколько не лучше нас. Если нам хочется держать лошадь и кормить её, то, я думаю, мы имеем на это полное право, мы ни у кого и ничего не спрашиваем. Где же лошадь? Её надо отвести в конюшню.

— Я не довёл её до дому, — сказал Гудбрандт, — идя дорогой, я раздумал и променял лошадь на поросёнка.

— Вот видишь, — сказала жена, — это именно то, что сделала бы я, будучи на твоём месте. Сто раз благодарю. Теперь, когда придут соседи проведать нас, то и я могу подать им кусочек окорока. Ну на что нам лошадь? Про нас сказали бы: «Посмотрите, гордецы какие, они думают, что ходить в церковь пешком для них унизительно!» Надо загнать поросёнка под крышу.

— Я не привёл поросёнка, — сказал Гудбрандт, — по дороге я променял его на козу.

— И прекрасно! — воскликнула добрая жена. — Какой ты умный и предусмотрительный человек! Если серьёзно подумать, то что бы мы сделали со свиньёй? На нас стали бы указывать пальцами и говорить: «Посмотрите на этих людей, они проедают всё, что получают». Но от козы у меня будет молоко, сыр, не говоря уже о козлятах. Загони её поскорее в хлев!

— Да я и козы не привёл, — ответил Гудбрандт, — я променял её на овцу.

— Узнаю тебя в этом! — вскричала она. — Это ты сделал для меня! Разве я в тех летах, когда легко бегать по горам и по долам. А овечка даст мне молоко и тереть. Так загони её в хлев.

— Да я не привёл и овцы, — сказал Гудбрандт, — по дороге я променял её на гуся.

— Благодарю, от души благодарю — подхватила добрая жена. — Ну что бы я стала делать с овцой. У меня нет ни пряслицы, ни постава. Это большая хлопотня — ткать. А когда соткёшь, надо резать, кроить и шить. Гораздо проще покупать готовое платье, как мы и делали всегда. Но хороший, жирный гусь — это именно то, чего я хотела. Мне нужен пух для нашего одеяла, и мне давно хочется поесть когда-нибудь жареного гуся. Надо запереть его в птичник.

— Да я и его даже не привёл, — проговорил Гудбрандт, — я променял его на петуха.