— Какой певички, Рашид Закирович? — поинтересовался Асуров, упорно поглощая чешское пиво, закусывая прозрачной семгой, разложенной на фарфоровой кузнецовской тарелочке.

— Какой-какой, ну, Баренцевой, конечно, надо организовать нежную встречу матери с сыном. А ты уж расстарайся, чтобы посодействовать, да и мамочку вниманием не обидь.

— Да она же молью уже поедена, как говорят в таких случаях, я столько не выпью. Может устной обработки хватит, боюсь, я могу спасовать, организму не прикажешь.

Уже высохшая лысина вновь покрылась капельками нервного пота. Асуров говорил, как можно непринужденнее, но от Мамедова невозможно было утаить и самого сокровенного, а не то, что холодный пот, предательски окативший плешь. Генерал расхохотался недобрым смехом.

— Да ты не наговаривай на себя напраслину. Твои подвиги матушка Екатерина орденом бы отметила. Уж в этом ты, братец, большой умелец. По прошлому разу и свою и мою успел, да так, что девки защиты у меня от тебя просили, забыл, что ли? Но народную артистку ты, конечно, не по полной программе откатывай, а то народ-то обидится. — Заливаясь икающим смехом на свой столь удачный каламбур, Рашид Закирович поднялся и опять направился в сауну.

«По третьему заходу пошел, а все слабаком прикидывается, татарская морда, — зло подумал Асуров и очень недобро проводил его глазами. — Сам-то только блондинок до двадцати, сисястых и розовых, как молочные поросята признает, а я должен в геронтофилы записаться. Скорее всего, он и придумал этот планчик, да на руководство кивает, как принято. Ну, может, к званию продвинусь, хоть немного, а то уже и так запаздываю».

Пиво вдруг показалось недостаточно холодным. Асуров подошел к холодильнику и достал из морозилки бутылку смирновской. Быстро открутив пробку, он отпил почти треть и, поставив на место, вернулся в кресло. Приглашали его не по чину в компанию генералов исключительно по причине энциклопедических знаний, да гитары, на которой он сносно бренчал, распевая слезоточивые опусы, которыми он развлекал неискушенных вояк. Да и то, интересы их были не широкого диапазона. А еще знал море свежих анекдотов и не лез, когда не спрашивали. Такой конферансье был им очень люб.

— Ангел босыми ножками пробежал по душе! Не баня, рай! Ну, что лысину повесил, давай рвани, что-нибудь задушевное. А то ты так задумался, что слышно, как мозги шевелятся. Давай мое любимое…

По тропинке, ведущей из глубины сада, спешил бодрый старикан.

— Добрый день, господа, с приездом! Вас ждут, надеюсь, дорога не доставила вам огорчений.

— Спасибо, Жак, мы отлично добрались. Как здоровье мадам?

— Все здоровы, доктор, правда, полковник иногда жалуется на ногу, а у мадам обычные мигрени, но в целом все как всегда.

Нил понял, что Базиль в этом доме свой человек и это показалось ему странным, Сесиль не говорила об этом прежде.

Рыжая, вся в веснушках, очень худощавая женщина встретила Нила и доктора Вальме на пороге. Голос у нее был низкий. Одежда — более чем экзотическая: буддийский балахон неопределенного цвета, на голове тонкий шелковый платок, повязанный туго и закрывающий лоб, на ногах сандалии, украшенные разноцветными камушками.

— Я просто в экстазе от вашего приезда, — почти пропела она, подавая руку доктору.