— Это что ж, ты и есть тот королевич заморский, у которого и ворон говорящий есть, и волк на золотой цепочке, и конь волшебный? — хитро прищурился царь. — Так?

— Так, царь-батюшка, — с достоинством ответила я, стараясь припомнить, что говорили в таких случаях сказочные герои, но на ум ничего не шло.

— А не многовато ли одному? — ласково спросил царь.

— Вымогатель! — презрительно каркнул Кондрат по-английски. Видимо, язык предков ему нравился.

Царь тем временем пошел вокруг Воронко, оглядывая сбрую и оружие, и вдруг остановился, как вкопанный, указывая пальцем на что-то.

— Бояре мои любезные! — воскликнул он. — Глядите-ка!

Те бросились к повелителю, сшибаясь лбами и роняя шапки.

— Уж не моего ли сына Ванечки этот конь? — истерически вопросил царь. — От его шпор золочёных следы эти, от его шпор!

— Почему это именно от его? — как обычно с сильного перепугу возмутилась я. — Вы что, гениальный судмедэксперт, чтобы достоверно опознать следы Ивановых шпор даже без проведения экспертизы?

Вместо ответа царь задрал подол и показал на своей тощей волосатой ноге точно такой же шрам, как у Воронка на боку:

— Я сам ему эти шпоры на именины подарил, а Ванюшка во хмелю был, возьми да и задень меня! Не-ет, меня не проведёшь! И нечего меня тут иноземной тарабарщиной пугать!

Царь приосанился и скомандовал:

— Эй, слуги мои верные, а хватайте-ка вы королевича заморского, что сына моего любимого обманом заманил и смерти злой предал, посадите вы его в подвалы каменные, за двери железные, а завтра с утречка мы его честным судом судить будем! И прихвостней его не забудьте — из волка шапка знатная получится, а из ворона — чучело!

— Какой суд? Где доказательства?.. — попыталась я возразить, но меня подхватили под руки два крепких молодца в алых кафтанах, видимо, стрельцы, и повели за собой. Тогда я заголосила, обратившись к примеру подпольщиков, изловленных полицией в царской России: — Палачи! Сатрапы! Мучители! Народный гнев нас рассудит! Уберите от меня свои кровавые лапы!

— Главное — не противоречь! — крикнул Кондрат и взмыл вверх, оставив в боярских руках половину хвоста.

Волк ощерился, зарычал и, пригнувшись, нырнул в подворотню. За ним с лаем понеслась свора здоровенных псов.

Краем глаза я ещё успела увидеть, как встаёт на дыбы и медленно растворяется в воздухе Воронко. Зрелище было, мягко говоря, не для слабонервных.

Стрельцы, запихнув меня в тёмную сырую камеру за толстенной железной дверью, ушли. Я присела на охапку гнилой соломы и грустно вздохнула. Повздыхав ещё минут пять, я вынула из-за пазухи маленькую скатёрку-самобранку и плотно пообедала, рассуждая, что тюрьма тюрьмой, а поесть надо вовремя, чтобы желудок не испортить. Тем более, что скатерть исправно потчевала меня бабкиными пирогами, отказаться от которых у меня силы воли не хватало.

После обеда я начала исследовать камеру. Впрочем, дело было безнадёжное — стены оказались из цельных брёвен, а пол земляной, утоптанный до каменной прочности. При наличии элементарного терпения можно, конечно, прорыть выход, но, боюсь, времени у меня на это не хватит.

Я опять вздохнула и села. Потом включила плеер и начала негромко ему подпевать. Внезапно мне почудился какой-то звук.

— Эй! — звал кто-то с другой стороны стены.