|
Выстраивали клин, — бронежилеты, защитные шлемы, дубинки. Врезались в вязкую мякоть толпы, разрубали, расчленяли, добирались до огненного ядра. Нещадно били, погружали дубинки в мягкую плоть, в хрустящие кости. Толпа ревела, огрызалась, выпускала когти, как побиваемый зверь, а ее глушили, выбивали из нее бешеный норов, хищную ярость, и она отступала, пятилась, а в нее под разными углами врезались отточенные клинья, разваливали на части. Тех в толпе, кто отвечал на удары, валили на асфальт, месили каблуками, забивали до беспамятства, волочили в автозаки. Лицо, как миска, полная кровавого мяса, и одинокий, выпученный, немигающий глаз. Женские ноги, торчащие из-под платья, в липкой грязи, в синяках, скользящие голыми пятками по земле. Верещащий подросток извивается, царапается, а его глушат, как рыбу, ударами в голову. Людей забрасывали в «автозаки», и там, в железных камерах, продолжался визг, хрип, будто в клетки заталкивали лесных зверей, и они, не смиряясь, грызли железо.
Погромщиков вылавливали на территории завода. За клочьями рассеянной толпы гонялись по городу. Истошно завывали кареты «скорой помощи». Хрипели сирены милицейских машин. Догорал игорный зал «Фантастика». На липком асфальте валялись обрывки тряпья и потерянная обувь, обрезки железных труб и грязные комья огромных матерчатых кукол. У «гаишника», изображавшего «Коррупцию», на толстопалой руке мигали лампочками бриллиантовые часы. Город был пуст и дик. В тусклых окнах появлялись и пропадали испуганные лица обывателей. И по странному недоразумению, по нелепой несогласованности на реке появились нарядные холеные яхты. Плыли парадно вдоль голой набережной, и с палубы вверх взлетал фейерверк, расцветали пышные букеты, мерцали хрустальные люстры, сыпались в Волгу серебристые звезды. Тем, кто наблюдал этот нелепый салют, казалось, что над городом витает невидимое существо, заходится в истошном хохоте. Все это время Ратников метался по городу в поисках Ольги Дмитриевны. Еще и еще возвращался в кафе «Молода», надеюсь, что ее привезут туда. Но кафе закрылось, на окна были опущены жалюзи. Несколько раз путь ему преграждала толпа, и было невозможно пробиться сквозь вязкую черную гущу. Он наведался в варьете, где у Мальтуса пела Ольга Дмитриевна, но варьете не работал, а Мальтуса не было в городе. Он звонил в милицию, требуя начальника, но дежурный раздраженно отвечал, что весь личный состав на выезде, и начальник задействован в городе. То же самое было с представителем ФСБ — все отсутствовали, никто не мог помочь. Звонили с завода, докладывая о погроме, и он понимал, что место его сейчас там, в цехах, где подвергается уничтожению его детище. Но нечто более ужасное и необратимое заслоняло все остальное. Он появлялся у дома Ольги Дмитриевны, подкатывал к музею, робко надеясь, что, если ее отпустили, она окажется именно здесь. Наконец раздался звонок. Все тот же мнимо басистый голос, принадлежащий господину в розовом галстуке, произнес: — Господин Ратников, известные вам, чрезвычайные обстоятельства промешали нам немедленно выполнить договор. Женщина у нас, и мы готовы ее отдать. — Где она? — Вы найдете ее в море, в лодке, у второго бакена, где еще недавно торчала из воды колокольня. Там вы ее получите. — Почему там? Что за дичь? — Вы же знаете, что творится в городе. Лучше нам держаться подальше от глаз. — Я приплыву! Наконец — то, слава Богу, приближался конец его тревогам, скоро он увидит свою любимую. Он почти ликовал. — В затон! — приказал он шоферу и погнал машину из города.
Глава двадцать пятая
Владимир Генрихович Мальтус собирался покинуть Рябинск и уехать в Испанию. На своей чудесной приморской вилле переждать переполох, возникший, не без его участия, в городе. |
