Лучшие архитекторы, любимцы Сталина, проектировали здание будущей электростанции, которая своей красотой напоминала античный храм. Среди колонн и хрустальных стекол, сверкая сталью и медью, жили могучие, рокочущие боги. Тысячи терпеливых рабов в сапогах и ватниках, под надзором строгих жрецов в фуражках с синими околышками, возводили величавый храм. И уже была готова к отливке гигантская статуя Вождя, на создание которой были собраны колокола из разоренных монастырей и приходов. По вдохновенному замыслу ваятеля, статуя, вырастая из вод, даже при слабом ветре, должна была издавать таинственные мелодичные звоны, долетавшие до пароходов, плывущих из Черного в Белое море.

Женщина, ведущая экскурсию, побледнела, словно была близка к обмороку. Поэту показалось, что ее коснулась ледяная железная плита, отобравшая разом все ее живое тепло, ее женственность и красоту. Он бросился к ней, не давая упасть.

— Что с вами? Может быть, принести воды?

— Мне немножко нездоровится, это пройдет, — благодарно сказала она, превозмогая свой недуг. Экскурсанты, встревоженные происшествием, терпеливо ждали, когда к ней вернутся силы. А впечатлительный поэт, уже влюбленный в эту печальную красавицу, думал, что напишет поэму о русской весталке, одиноко и безнадежно хранящей искру былого огня.

Подневольные лесорубы с топорами и пилами вырубали леса в ложе водохранилища. Геодезисты на окраинах сел делали замеры, определяя уровень будущего водяного зеркала. По домам Молоды расклеивали объявления о скором выселении жителей. Собирали митинги, увещевая народ разбирать деревянные дома, переселяться в сторону Рябинска, где отводились территории под поселки, и переселенцев ждала работа на могучем моторном заводе. Женщины слезно вопили в домах. Мужчины угрюмо смотрели на агитаторов и трубачей, игравших на площадях советские марши. Сквозь Молоду строем проходили военные части с винтовками, маршировали отряды «чекистов». Из дома в дом ходили переписчики, занося в листы имена переселенцев. Выдавали «подъемные», уговаривали строптивых. А особо норовистым показывали на кожаную кобуру, из которой торчал маузер с побелевшим от частого применения стволом.

Семьями раскатывали дома на венцы, выставляя на торцах черные дегтярные цифры. Свозили к реке, вязали из бревен плоты. Грузились с детьми, стариками и женами, окруженные тюками и утварью, сплавлялись к устью. Так некогда шли по Молоде плоты с казненными волхвами, — караваны молчаливых печальных плотов. По дорогам тянулись тележные обозы с платяными шкафами, зеркалами в старинных рамах, с часами, чьи медные маятники продолжали раскачиваться, и в фарфоровых циферблатах раздавались хрустящие звоны.

Город Молода зиял пустырями, оставшимися от разобранных домов. Каменные лабазы, кирпичные палаты купцов, здания училищ, пожарная каланча, церкви с куполами и колокольнями смотрелись дико и пусто. Лишь изредка по осенним улицам пролетал шальной грузовик с чекистами. Военные что есть мочи колотили в какую-нибудь запертую дверь, за которой скрывались те, что не захотели покинуть Молоду. Триста молодеев решили погибнуть в потопе, не желая расстаться с могилами близких, с родными алтарями, обрекая себя на библейскую смерть.

Всю зиму над Молодой в морозном беззвездном небе трепетало северное сияние, бледно-розовые и зеленые сполохи. Словно летали над городом прозрачные стрекозы. А оставшиеся умирать старожилы уверяли друг друга, что это ангелы посланы им в утешение.

— Почему мы ничего об этом не знали? — спрашивал изумленный поэт, увлеченный своим поэтическим замыслом, — Ведь это русская Атлантида! Это сказочный град Китеж!

— Нет, это наша Молода, — отвечала женщина тихо и истово, не позволяя сравнениями умалить неповторимость родного несчастного места, отдельного от других испепеленных и несчастных мест.