Мадам долго и жестко смотрела на нее, а мое сердце в это время билось так громко, что я боялся, они его услышат. Бабушка встала и, очевидно, решила прощаться:

— Теперь я собираюсь высказать тебе все честно, Кэтрин, и, возможно, это будет в первый и последний раз, когда я скажу всю правду. С первой нашей встречи с тобой я завидовала тебе: твоей красоте, молодости, таланту в танце. Ты передала свой необыкновенный талант Джори. Ты превосходный преподаватель. В нем так много и от тебя, и от твоего брата. Необыкновенное терпение, жизнерадостность, оптимизм, одержимость и энергия — все это наследство вашей семьи, а не Джулиана. Но кое-что от Джулиана в нем все же есть. Он похож на него внешне. В нем огонь моего Джулиана, его греховная тяга к женщинам. И, если мне даже придется противостоять тебе, чтобы спасти его, я сделаю это. Я не пощажу ни твоего брата, ни твоего младшего сына. Если ты не отдашь мне Джори, я разрушу ваше благополучие. Закон доверит мне воспитание Джори, и ты не сможешь сделать ничего, если я возбужу это дело. Факты будут против тебя. И, если мне придется действовать таким путем, чего бы я не хотела, то я увезу Джори на восток, и ты его уже никогда не увидишь.

Мама встала на ноги и сразу оказалась выше бабушки. Я еще никогда не видел ее такой высокой, гордой, сильной.

Повернувшись, чтобы уйти, мадам задержала свой взгляд на толстой пачке листов на мамином столе.

— Все равно будет по-моему, — шипящим кошачьим голосом проговорила она. — Мне жаль тебя, Кэтрин, и жаль твоего брата. Мне жаль даже Барта, хотя он дикий, как маленький монстр. Мне жаль всех в вашей семье, потому что они все пострадают. Но сострадание к тебе затмевается мыслью о моем внуке. Джори будет счастлив со мною, с моим именем, а не с твоим.

— Убирайтесь! — закричала потерявшая самообладание мама. Она схватила вазу с цветами и запустила ею в голову мадам! — Вы погубили своего сына, а теперь собираетесь погубить Джори! Хотите, чтобы он поверил, что жизни вне балета нет. Что надо только танцевать, танцевать, танцевать… но ведь я живу! Я была балериной, но я не балерина теперь — и все же живу! Мадам быстро оглядела комнату, будто тоже искала какой-либо предмет, чтобы кинуть, и медленно наклонилась, чтобы подобрать осколки возле своих ног.

— Это ведь мой дар. Какая ирония судьбы: именно ею ты запустила в меня. — Она взглянула на маму с нежностью и жалостью. — Когда Джулиан был мальчиком, я отдавала ему все лучшее, так же, как и ты — для своей семьи, и, если я и была неправа, то из самых лучших побуждений.

— Правда? — с горечью произнесла мама. — Намерения всегда такие правильные и лучшие, а в финале даже извинения звучат негодующе: так каждый старается схватиться за соломинку, как утопающий в пословице. Мне кажется, что я всю жизнь хваталась за соломинки, которые были только в моем воображении. Каждую ночь, ложась в одну постель с братом, я говорю себе, что это мой долг в жизни; а сделав неверный шаг, я утешаю себя тем, что я уравновешу чаши весов правильными решениями. Ведь в конечном счете я дала брату единственное счастье, единственную женщину, которую он может любить; наконец, жену, в которой он отчаянно нуждался. Я сделала его счастливым, и если в ваших глазах это преступление, я не проклинаю вас. Если это преступление в глазах всего мира, пусть мир думает все, что угодно. Я никому не причиняю зла.

На бабушкином лице были отражены все противоречивые эмоции, вызванные мамиными словами, вся борьба чувств. Я бы поклялся, что она тронута.