– Ромка, пойдешь ко мне в гости?
Роман еще крепче вцепился ручонками в дедово пальтецо и отрицательно замотал головой. Дед рассмеялся, а водяной рассерженно фыркнул и ушел в глубину.
С тех пор каждую весну повторялось одно и то же – дед ходил на речку задабривать хозяина Пустосвятовки, тот всплывал, и они ругались с дедом из-за кольца. Ромку так и подмывало нырнуть в речку, и там, на дне, ухватить водяного за бороду, поколотить да отнять кольцо. Он даже один раз поднырнул под перила и уже оттолкнулся, чтобы сигануть вниз, но тут дед ухватил его за ворот куртки и остановил. Впервые Ромка видел деда таким разъяренным – старик топал ногами и орал, что без водного ожерелья в гости к водяному соваться нельзя. А водяной под мостом радостно хлопал в ладоши, наблюдая ссору. Но Роман ни тогда, ни потом никогда не злился на водяного. В детстве Ромка Воробьев был уродлив: тощий паренек с худющими плечами и остро выпирающими лопатками, с черными жесткими, торчащими во все стороны волосами. За эти волосы и узкие, удлиненной формы глаза его дразнили Батыем. Прозвище это Ромку бесило, едва услышав его, он лез в драку, и Варварин племяш Матвейка – в те времена свежеиспеченный родственник, к тому же здоровяк и обжора, – в драке сломал Роману нос.
– Что, носик сломал, бедняжка? – хихикал Матвейка, глядя, как кровь течет на новую рубашку пострадавшего. – Ничего, с таким носом ты красивее станешь, это точно!
Зубы Роману тоже частью выбили в драках, а частью они сгнили до основания. На бледной, зеленоватого оттенка коже рдели красные вулканчики прыщей.
Первая школьная красавица Оксана, за которой ухаживал Матвей – то есть при встрече каждый раз награждал ее тумаками, – однажды объявила вслух так, чтобы ее все слышали, и прежде всего Роман:
– Я и за сто рублей не соглашусь его поцеловать. – Ей казалось забавным посмеяться над уродцем.
Девчонки и мальчишки ржали над шуткой, как табун лошадей.
– А я и за двести не поцелуюсь… – хихикнула толстушка Глаша и кокетливо одернула короткое платьице, плотно облегающее ее аппетитные формы.
Кто– то пихнул Романа в спину, и он упал. Стал подниматься. Его вновь ударили. И так, едва он пробовал встать, его валили вновь. Удары были не особенно сильные, так, баловство, и больно тоже было не особенно. Но от обиды Ромка выл в голос.
В тот день Роман познал, что такое ненависть в ее чистом виде. Если бы дед уже наградил его властью над водой именно в тот день, Оксана не дожила бы до вечера. Впрочем, и многие не дожили бы. Это был самый несчастный день в его жизни. Весь его остаток он просидел в дедовом сарае, забившись за поленницу дров, а ребята во главе с Матвеем и Оксаной носились по пустосвятовским улицам с улюлюканьем и свистом, решив, что еще мало позабавились над уродцем. Дед отыскал его в сарае уже за полночь. От старика пахло речной тиной и рыбой, и язык у него заплетался, будто дед успел приложиться к стаканчику, хотя Ромка знал, что Севастьян спиртного в рот не берет. Гладя внука по голове, старик пообещал, что вскоре подарит Ромке водное ожерелье. И вот тогда… От многозначительности стариковского молчания у Ромки замерло сердце и все нынешние беды показались ничтожными по сравнению с величием грядущего.
Но дед передал ему власть лишь через полгода, осенью, в день его рождения, когда Роману исполнилось четырнадцать. В холодный ноябрьский день, когда снег сменялся дождем, а дождь опять снегом, дед привел его на речку, велел раздеться и войти в воду. Когда посиневший и дрожащий от холода пацан наконец выбрался на берег, дед надел ему на шею ожерелье с водной нитью. Ожерелье было велико и болталось на тощей шее мальчишки. По словам деда, нет на свете второго человека, имеющего такую же власть над водой, какой будет обладать Роман. С тех пор утекло много воды – в смысле самом прямом, и переносном тоже. |