— Значит, ваш племянник подхватит факел банка?

— О нет, мессир, и я очень этим опечален. У него нет вкуса к денежным делам, и я сомневаюсь, чтобы у него был к ним талант. Среди своих высоких связей я ищу сеньора, который пожелал бы взять его к себе на службу. Он очень умен, бегло говорит на пяти языках, не считая латыни, а эта прискорбная история с девицей умерила его пыл. Можно сказать, он стал монахом. Он очень надежный и знает, что в нашей профессии молчание стоит дороже золота.

— Интересно… Чтобы доставить вам удовольствие, мой друг Джотто, я мог бы взять его к себе на пробу.

— Какая честь! Какая бесконечная честь! Какая благожелательность, какая честность… Я даже не надеялся…

— Это потому что я дорожу нашими сердечными и плодотворными отношениями, Джотто.

Леоне притворился, будто он тоже бесконечно признателен Ногаре, преклонил колено, опустил голову и положил руку на сердце.

— Ну будет… Завтра я жду тебя к первому часу, мы вместе помолимся. Я не знаю лучшего средства стать ближе друг другу, чем молитва.

Наконец Ногаре перешел к тому, что его больше всего волновало. Новый заем, тридцать тысяч ливров, целое состояние! Плезиан сделал как можно более точные расчеты. Именно в эту сумму им обойдутся многочисленные сделки с французскими кардиналами, услуги различных посредников, которые придется оплачивать, не говоря уже о «подарках» прелатам, чтобы те отказались от своих притязаний на верховную власть в пользу единственного кандидата — кандидата Филиппа. Что касается короля, он еще не сделал своего выбора. Происхождение нового избранника не имело значения, главное, чтобы он перестал совать нос в дела Франции. Монарх был готов оказать помощь и предоставить свою казну тому, кто это ему гарантирует.

Ни Джотто, ни Леоне не обмануло объяснение, предоставленное советником: подготовка нового крестового похода для отвоевания Святой земли. Филипп был слишком озабочен обстановкой во Фландрии и Лангедоке и не мог себе позволить распылять силы. Тем не менее приветствовать любой новый проект подобного рода считалось хорошим тоном, и Джотто не был исключением из правил.

— А какие условия, мессир, вы ставите нам, поскольку речь идет о сумме, конечно, не астрономической, но довольно внушительной?

— Проценты, установленные Людовиком Святым.

Джотто был готов к такому ответу.

— А срок уплаты по векселю?

— Два года.

— Что? Но это так не скоро, я не знаю, будут ли мои заимодавцы…

— Восемнадцать месяцев, и это мое последнее слово.

— Очень хорошо, мессир, очень хорошо.

Немного погодя они вышли из толстой башни Лувра. Джотто довольно потирал руки.

— Вы удовлетворены, рыцарь? Вот вы и пристроены.

— Не жди от меня благодарности, банкир. Что касается моего настроения, это не твое дело. Я буду по-прежнему жить у тебя.

Джотто поджал губы. А он-то думал, что наконец избавился от рыцаря. Конечно, он с ним редко сталкивался, но все же ощущал присутствие Леоне в своем доме так явственно, что мороз пробирал его до самых костей. Несмотря на плохое настроение, он придал своему лицу приветливый вид и спросил:

— Что вы думаете об этом займе? Крестовый поход, которым нам так усердно заговаривали зубы, — это очень удобный предлог. Он годится во всех отношениях. Тридцать тысяч ливров — большая сумма, но все же ее недостаточно, чтобы снарядить армию крестоносцев и отправить их на другой конец света. Наш друг Ногаре одержим другими идеями.

— Какое тебе до этого дело? Тебе ведь платят, разве нет?

— Напротив, мне есть до этого дело.