Клеман был потрясен. Из его глаз потекли крупные слезы. По неподвижно застывшему взгляду Аньес он понял, что она вновь как наяву видит этот кошмар. Аньес положила свою дрожащую руку ему на голову, а затем сказала прерывающимся голосом:

— Ты не мальчик, Клеман. Вот почему мы настаивали, чтобы ты никогда не мылся вместе с другими детьми слуг, чтобы ты сторонился их и не участвовал в их играх…

Он — она — с некоторых пор догадывался об этом, заметив, что его тело было больше похоже на тела девочек.

— Но… почему… — пробормотал он.

— Потому что я не смогла бы оставить на службе девочку, лишившуюся матери. Ты стала бы одной из бесчисленных сирот, которых посвящают Богу и которые заканчивают свои дни в монастыре. Этого потребовал бы Эд де Ларне, и я не смогла бы воспротивиться ему. Я не хотела для тебя… Из-за своего рождения ты не смогла бы занять в монастыре достойное место…

На мгновение Аньес закрыла глаза. Когда она вновь заговорила, ее голос звучал тверже:

— У сирот низкого происхождения есть только один выбор: прислуживание, порой хуже… Но ты еще слишком мала. Эти сироты лишены доступа к знаниям, а их жизнь превращается в пытку, от которой я хотела тебя избавить… Если мой брат и ему подобные узнают, кто ты на самом деле… Надо, чтобы ты понял, малыш Клеман, что никто никогда не должен узнать правду. Никогда… Впрочем… может быть, когда-нибудь настанет более подходящий день… Твоя судьба была такой жестокой. Ты это понимаешь?

— Да, мадам, — пролепетал он, заливаясь слезами.

Он — она — плакал всю ночь, спрашивая себя, хотела ли его мать, о которой он мечтал, представляя ее прекрасной, как звезда, и нежной, как солнечный лучик, чтобы он умер до рождения. Что значила его столь ничтожная жизнь, если даже мать не желала, чтобы он родился? Этот вопрос мучил его несколько недель, прежде чем он отважился задать его своей даме. Она посмотрела ему прямо в глаза, склонила набок голову, так что вуаль соскользнула по лифу платья, и улыбнулась такой прекрасной, такой безнадежной улыбкой:

— Мне бесконечно дорога твоя жизнь, Клеман… Клеманс. Клянусь тебе всей душой.

У него была Аньес. Жизнь Клемана сводилась к жизни его дамы. В конце концов, она его кормила и защищала, как если бы была ему матерью. Она любила его, и в этом он был уверен. А он — он ее просто обожал.

Что касается всего остального, то перемена пола, по сути, не имела для него особого значения. Его дама была права. Быть дочерью-сиротой низкого происхождения, да еще рожденной еретичкой, значило быть ничем или еще хуже. Он будет по-прежнему считать себя мальчиком ради собственного спасения и ради спасения Аньес. К тому же жизнь мальчика была намного более захватывающей, чем жизнь, которую отводили девочкам…

Клеман вытер рукавом слезы, которые текли из его глаз, делая мокрым подбородок. Хватит. Хватит вспоминать. Прошлое быльем поросло. Надо думать о будущем. Надо жить, жить вопреки тем бесчисленным опасностям, которые все ближе подступали к ним.

Почему он чувствовал, что нужно непременно проникнуть в тайну дневника Эсташа де Риу и его редактора? Чем могли им, Аньес и ему, помочь помарки, вопросы, поиски этих людей, которые, возможно, давно умерли? И все же какой-то необъяснимый инстинкт заставлял его анализировать этот дневник. Он ничего не понимал в астрологической и астрономической тарабарщине, в непонятных математических расчетах, гневных или восторженных комментариях, в невысказанных до конца признаниях.

Луна скроет Солнце в день ее рождения. Место рождения еще не известно. Привести слова варяга — бонда, встреченного в Константинополе, который торговал моржовой костью, янтарем и мехами.