– Что ты упрямишься, как ребенок?

– Я не упрямлюсь.

– Пойдем.

Ирина и Глеб подошли почти вплотную к оркестру, расположившемуся прямо на мостовой, и Ирина закружила Глеба в танце.

Плыла над ними Эйфелева башня, плыл город, покачивался… Временами даже становилось удивительно, как это при подобной качке не звенят колокола на соборных башнях.

Ирина положила голову на плечо Глебу.

– Как здорово! Просто прекрасно.

Глеб не отвечал. Он чувствовал, что женщина всецело в его власти и во власти этой нехитрой мелодии. Рядом с музыкантами лежал футляр от скрипки, в который прохожие бросали деньги. Когда музыка кончилась, Глеб тоже бросил в футляр сто франков. Быстрицкая так и не успела удержать его руку с банкнотой.

– Ты…

– Поздно, сама во всем виновата, я становлюсь сентиментальным.

Но ни Глеб, ни Ирина уже не танцевали. Они стояли, прижавшись друг к другу, в молчании смотрели на кружащие пары, на беззаботных музыкантов. Глеб подумал, что именно этого момента он ждал всю жизнь. И этот момент наступил.

Вот оно, счастье! Счастье во всем. Рядом с ним любимая женщина, у него есть деньги, есть свободное время, он никому, кроме Ирины и себя, ничего не должен.

Вот сейчас счастье в его руках. Оно живое, трепетное, прозрачное. Оно подхватывает его и несет, несет, кружит…

«Только не надо сопротивляться», – сказал Глеб сам себе. На его губах появилась улыбка.

– Ты чему улыбаешься?

Глеб пожал плечами: .

– Вот уж никогда не думал, что счастье именно такое. Что счастливым я стану не дома, а здесь – у подножья Эйфелевой башни, рядом с не очень сыгранным оркестром, буду слушать французскую мелодию, названия которой я даже не знаю, и подпевать. Ты будешь рядом…

– Не надо, не говори, – остановила его Ирина и прижала пальцы к его губам, – не говори, а то сглазишь, и все пропадет.

– Да-да, лучше молчать, глупо улыбаться и чувствовать себя ребенком, которому подарили именно ту игрушку, о которой он мечтал, но не говорил.

– А почему не говорил? :

– Потому что знал – ее никогда не подарят.

– Спасибо, тебе, дорогой, – Ирина поцеловала Глеба в щеку.

Весь этот вечер, всю ночь они принадлежали друг другу. Они упивались близостью, и каждый думал о том, чтобы Господь подарил им еще один день, чтобы еще один день и еще одну ночь они были вместе, могли смотреть друг на друга, прикасаться рукой к руке, переплетать пальцы…

Глеб думал о том, что, оказывается, ему надо очень . мало – всего лишь видеть сияющее лицо Ирины, ощущать ее тело в движении, слышать ее дыхание и смеяться беззаботно над разными пустяками. Так, например, на Монмартре они расхохотались, остановившись рядом с молоденьким художником, который рисовал портрет толстого мужчины. Они тогда переглянулись, и этого короткого взгляда им хватило, чтобы все понять, чтобы догадаться, о чем думает каждый, и рассмеяться. А еще их развеселила забавная парочка: двое маленьких детей, которых они встретили на берегу Сены. Мальчик и девочка лет пяти-шести, одетые, как взрослые, шли, держась за руки, девочка несла букетик фиалок.

– Знаешь, о чем я думаю? – сказала тогда Ирина, провожая взглядом малышей.

– Догадываюсь.

– Да-да, милый, я хочу ребенка-сына. Я хочу, чтобы у нас с тобой был мальчик, такой толстый смешной карапуз.

– Я тоже этого хочу, – немного грустно ответил Глеб.

– Ну что же, я еще могу родить. Я знаю, Глеб, что для тебя я еще рожу сына.

Они увидели, как девочка, подойдя к няне, вручила ей букет фиалок.